Написать


Другие статьи:

"With borders between sciences then professions shifting and blurring, is professionalism at risk?"

"Профи на распутье: как цивилизация гаджетов, холизм современной науки и буддистская теория познания меняют наши взгляды на природу профессии"?

см. в pdf или в html

 

КНИГА «Ангелы на чипах и демоны былого» (антропология святости в современном мире)

см. в pdf или в html

 

"Музыкальная картина мира в творчестве Джона Зорна и чувственно - смысловые корреляты звука"

см в pdf или в html

 

«Пролегомены тихой революции». Марианская впадина мифа: сон. ЧИТАТЬ БОЛЬШE (в PDF)

« И салат на первое. » ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ (в PDF)

За брусничным чаем у Кольриджа" (Conservatism versus Liberalism?) ЧИТАТЬ В PDF

«Белый Квадрат. Акварель по сырому». Человеческий холос, биоэнергетика, гендер и культура христианского стоицизма. ЧИТАТЬ В PDF

 

Суфии в Африке.

Судьба мусульманских мистиков в Африке: как открылась им природа Любви?

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

«Letting oneself go*» Раскрепощение индивидуального сознания: love English first .

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

"The victory of BUSHISM, or why I dislike intelligentsia".

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

«Страх».

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

"Не одинокий Бог".

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ



Максим Миранский

ЧАСТЬ 1

ЧАСТЬ 2

ЧАСТЬ 3

 

«Гормоны сна: мелатонин, дофамин,
глютатион et alters»
(Цикл статей «Эндокринная музыка: антропологические и культурологические эссе о гормонах», эссе 2-ое.)

 

Москва, Химки,
22 мая 2012 года.

ЧАСТЬ 1

 

 

Эндокринная музыка.

Антропологические и культурологические эссе о гормонах.

Посвящение

Игорю Яковлевичу Померанцеву, поэту и журналисту,
В знак благодарности
За примеры тончайшего анализа и синтеза самой ткани культуры…

Эпиграф:
«Вот бы взять интервью у крови.
Услышать её голос.
«Бесшумно двигаться» - это оксюморон.
Всё, что движется, - издаёт звук.
Голос крови… Это шелест? Шёпот?
Сонорный перелив?
Или лёгкий стон,
Напоминающий редукцию гласных?
Необходима настойчивая работа
С фонографами и кардиографами.
- Скажите, пожалуйста, Госпожа Кровь,
Считаете ли Вы себя носителем
Ритмической памяти человека?
Я хочу слышать Ваш голос,
Кровь!»

Игорь Померанцев, «Служебная Лирика», М., НЛО, 2007, стр. 71.
 

Эндокринная музыка: 2

«Гормоны сна: мелатонин, дофамин, глютатион et alters».

Москва, Химки, 22 мая 2012 года.

 

Эпиграф 1.

«Когда человек живёт, он спит, и только во сне он пробуждается»

Хадис Пророка Мухаммада

 

Эпиграф 2

«Ну что тебе приснилось, Горбунов?»

«Да, собственно, лисички». «Снова?» «Снова».

«Ха-ха, ты насмешил меня, нет слов».

«А я не вижу ничего смешного.

Врач говорит: основа всех основ –

Нормальный сон». «Да ничего дурного

Я не хотел… хоть сон, того, не нов».

«А что попишешь, если нет иного?»

«Мы, ленинградцы, видим столько снов,

А ты никак из этого, грибного,

 

Не вырвешься». «Скажи мне, Горчаков,

А что вам, ленинградцам, часто снится?»

«Да как когда… Концерты, лес смычков.

Проспекты, переулки. Просто лица.

(Сны состоят как будто из клочков.)

Нева, мосты. А иногда –страница,

И я её читаю без очков!

(Их отбирает перед сном сестрица.)»

«Да, этот сон сильней моих зрачков!».

«Ну что ты? Часто снится и больница».

 

«Не нужно жизни. Знай себе смотри.

Вот это сон! И вправду день не нужен.

Такому сну мешает свет зари.

И как, должно быть, злишься ты, разбужен…

Проклятие, Мицкевич! Не ори!..

Держу пари, что я проспал бы ужин».

«Порой мне также снятся снегири.

Порой ребёнок прыгает по лужам.

И это –я…» «Ну что ж ты – говори.

Чего ж ты смолк?» «Я, кажется, простужен.

 

Тебе зачем всё это?» «Просто так».

«Ну вот, я говорю, мне снится детство.

Мы с пацанами лезем на чердак.

И снится старость. Никуда не деться

От старости… Какой-то кавардак:

Старик, мальчишка…» «Грустное соседство».

«Ну, Горбунов, какой же ты простак!

Ведь эти сновиденья только средство

Ночь провести поинтересней». «Как?!»

«Чтоб ночью дня порастрясти наследство».

 

«Ты говоришь «наследство»? Вот те на!

Позволь, я обращусь к тебе с вопросом:

А как же старость? Старость не видна.

Когда ж ты это был седоволосым?»

«Зачем хрипит Бабанов у окна?

Зачем Мицкевич вертится под носом?

На что же нам фантазия дана?

И вот воображением, как насосом,

Я втягиваю старость в царство сна».

 

«Но, Горчаков, тогда, прости, не ты,

Не ты себе приснишься». «Истуканов,

Тебе подобных, просто ждут Кресты,

И там не выпускают из стаканов!

А кто ж мне снится? Что молчишь? В кусты?»

«Гор-кевич. В лучшем случае, Гор-банов».

«Ты спятил, Горбунов!» «Твои черты,

Их – седина; таких самообманов

Полно и наяву до тошноты».

«Ходить тебе в пижаме без карманов».

«Да я и так в пижаме без кальсон».

«Порой мне снится печка, головешки…»

«Да, Горчаков, вот это сон так сон!

Проспекты, разговоры. Просто вещи.

Рояль, поющий скрипке в унисон.

И женщины. И, может, что похлеще».

«Вчера мне снился стол на шесть персон».

«А сны твои – они бывают вещи?

Иль попросту всё мчится колесом?»

«Да как сказать; те –вещи, те –зловещи».

 

«Фрейд говорит, что каждый – пленник снов».

«Мне говорили: каждый – раб привычки.

Ты ничего не спутал, Горбунов?»

«Да нет, я даже помню вид странички».

«А Фрейд не врёт?» «Ну, мало ли врунов…

Но вот, допустим, хочется клубнички…»

«То самое, в штанах?» «И без штанов.

А снится, что клюют тебя синички.

Сны откровенней всех говорунов».

«А как же, Горбунов, твои лисички?»

 

«Мои лисички – те же острова.

(Да и растут лисички островками.)

Проспекты те же, улочки, слова.

Мы говорим, как правило, рывками.

Подобно тишине, меж них – трава.

Но можно прикоснуться к ним руками!

Отсюда их обширные права,

И кажутся они мне поплавками,

Которые несёт в себе Нева

Того, что у меня под башмаками».

 

«Так значит, ты один из рыбаков,

Которые способны бесконечно

Взирать на положенье поплавков,

Не правда ли?» «Пока что безупречно».

«А в сумерках конструкции крючков

Прикидывать за ужином беспечно?»

«И прятать по карманам червячков!»

«Боюсь, что ты застрянешь здесь навечно».

«Ты хочешь огорчить меня?» «Конечно.

На то я, как известно, Горчаков».

…………………………………………………….

 

«А что есть сон?» «Основа всех основ».

«И мы в него впадаем, словно реки».

«Мы в темноту впадаем, и хренов

Твой вымысел. Что спрашивать с калеки!»

«Сон – выход из потёмок». «Горбунов,

В каком живёшь, ты забываешь, веке.

Твой сон не нов!» «И человек не нов».

«Зачем ты говоришь о человеке?»

«А человек есть выходец из снов».

«И что же в нём решающее?» «Веки.

 

Закроешь их и видишь темноту».

«Хотя бы и при свете?» «И при свете…

«И вдруг заметишь первую черту.

Одна, другая… третья на примете.

В ушах шумит и холодно во рту.

Потом бегут по набережной дети,

И чайки хлеб хватают на лету…»

«А нет ли там меня, на парапете?»

«И всё, что вижу я в минуту ту,

Реальнее, чем ты на табурете»…

Иосиф Бродский «Горбунов и Горчаков», 1965-1968

 

Эпиграф 3:
“Our notions about sleep are in large measure matters not of knowledge but of fantasy, mythology and marketing”.
Роберт Пинский, американский поэт, филолог и научный обозреватель “The New York Times”, в номере от 1 июля 2010 года.
ГОРМОН СНА: МЕЛАТОНИН.


Picture of Melatonin

C13H16N2O2

 

 

 

 

Изображение с сайтов www.3dchem.com, https://ru.wikipedia.org    
Formal Chemical Name (IUPAC)
N-(2-(5-methoxy-1H-indol-3-yl)ethyl)acetamide

Файл:Tryptophan metabolism rus.png
План статьи.

  • Общие сведения: сон в культуре и сон в биологии.
  • Биохимия и нейроанатомия.
  • История гормона и история его изучения.
  • Механизмы.

Основные системные закономерности: гормоны сна как голограммы.

    • Принцип мультипараметричности.
    • Принцип перестраховки (дублирования).
    • Принцип компенсации.
    • Принцип обратной связи.
    • Принцип эмерджентности (неаддитивности).
  • Выводы: «на качелях» феноменологической и редукционистской парадигм – холизм или ложный выбор?

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

  • Общие сведения: сон в культуре и сон в биологии.

 

Сон от века занимал человечество. Это любопытство не всегда было праздным, так как легко было заметить, что сон целителен для нас и животных. Но когда и если оно становилось праздным, рождались абстрактные идеи. Сон размывал границы Эго и размыкал его, еженощно выталкивая человека в Иное. На заре религиозности, полагаю, самый переход от стадии анимизма к идее абстрактного Бога шёл не без участия снов, их первичного анализа. В самом деле, избежать сна можно лишь на время, хотя вариетет индивидуальных различий впечатляет, от 3 часов в сутки до 9 иные спят, и древние люди апостериори могли это заметить. Из чего следует, что сон одновременно необходим, универсален и сугубо же индивидуален; он предицирует диалектику этих понятий, снимает их ложное противоречие. Так и Бог одновременно вне всего и любых определений и совершенно конкретен, «ближе к нам, чем наша сонная артерия» (Коран). Всеобщее дефинируется через индивидуальное et vice versa. Необходимость дефинируется через свободу et vice versa. Типология на этом не завершается.
При всей своей доступности, сон хранил тайну не только для древнего человека: он и до сих пор не понят наукой полностью. Для зарождения идеи Бога, потустороннего вообще, он – лучший из кандидатов. Подобно мюриду из суфийской притчи, который отправился искать истину за моря, но только для того, чтобы, обогнув земной шар, дома найти её в самом себе, первые люди могли обратиться ко сну, а не к звёздам в поисках зашифрованного смысла бытия. Истина не где-то далеко – она в нас самих, ибо опыт восприятия неповторим и уникален. Истина, быть может, и абстрактна: только она никогда не ДАНА абстрактно. Она вмещается и проживается – и переживается нами. Истина одновременно и трансцендентна (отражает базовую модель развёртки реальности «Я и не-Я»), и имманентна (отражает базовую достоверность бытия в виде неповторимо личного, субъектного переживания бытия). Подробнее см.: Seyyed Hossein Nasr “The Garden of Truth”, Harper One, New York City, 2007, 2008, pp. 8-13, 134-136. Так, для экзистенциализма, суфизма и буддизма при обрушении моделей мировосприятия только первичное неотчуждаемое бытие достоверно как существование именно (Нечто есть; КАК есть – мир иллюзий и трактовок). Сон и может служить вратами к этой подлинной реальности, так как древние не могли не заметить, что во время сна не только затихает жизнедеятельность, но и отключается цензура сознания. Фактически, сон есть имплантированная в ткань наличного бытия психическая голограмма, благодаря которой субъекты бытия могут иногда прикасаться к квинтэссенции оного ПОМИМО тривиальных/типических трактовок сознания. Разумеется, я говорю об ощущениях сновидения (мироощущение дано на уровне ощущений, мировоззрение на уровне взглядов), а не о сюжетно-фабульном содержании снов, которое, конечно же, полностью черпает из традиционных для нас моделей восприятия. Тот биологический факт, что психическое отражение эволюционно только усложнялось, говорит о том, что психика слоиста. Да, перцепция бабочки и перцепция человека обе развёртываются в рамках эмпирического бытия, но в том-то и дело, что, во-первых, эмпирическое бытие есть слагаемое универсального бытия, а не альтернатива оному; во-вторых, перцепция бабочки не столько примитивнее, сколько свободнее от посредничества мозговых структур (угол преломления информации меньше). Психика тоже слагает бытие: как эмпирическое (принцип Алкмеона, принцип Дана), так и универсальное (у бытия и сознания есть общий множитель – они существуют, вобытийствуют). Но, во-первых, они даны всегда сразу, симультанно, всегда вместе; во-вторых, психика двояка: она способна продуцировать модели абсолютно негативистские в отношении эмпирического бытия. Универсальное бытие не доступно для негативизма (отрицание бытия есть форма бытия, так как отрицание дано, существует, а, стало быть, бытие есть), но эмпирическое бытие, наиболее доступная нам форма бытия, постоянно подвергается атакам со стороны психики (альбигойцы, катары, тоталитарные секты, тоталитарные идеологии и т.п.). Сон же отменяет всё это, делая нас бабочками.
Бабочки не ангелы, но ощущать мир, будучи свободным (от навязанных картин мира), едва ли не важнее, чем осмыслять его. Дабы понять, ЧТО мы осмысляем. Дабы понять, что стоит ЗА сознанием и эмпирическим бытием, ЧТО неуничтожимо в акте сознания. Каковое сознание описывает мир, даже продуцирует миры, но ВТОРИЧНО к факту своего собственного бытия! Не зря ли в экстремумах эмпирического бытия (мистические религиозные практики, экстазы, изменённые состояния сознания, медитации, сон, оргазм, наркотические трипы) сознание сходит почти на «нет», причём не метафорически, а нейрофизиологически?
И даже если само эмпирическое бытие есть иллюзорный итог осмысления бытия в целом (возьмём крайний пример субъективного идеализма – солипсизм), то, согласно буддизму, это не отменяет ни универсального бытия (иллюзия есть, стало быть, есть и бытие, бытие иллюзии как минимум), ни наших попыток вскрыть причины этой иллюзии. Сон и представляется таким механизмом демифологизации.
Подобно тому, как в постмодернистской парадигме акт творчества не завершается с активностью автора, а только созидается по мере того, как читатель, зритель или слушатель вырабатывает отношение к произведению искусства, так и реальность в целом вспыхивает тогда и только тогда, когда сливаются объект отношения и само отношение к оному. Мы созидаем реальность, так или иначе, просто относясь к ней, так или иначе. Мы не наблюдатели, мы участники развёртки реальности. Мы задаём к ней вопросы, будучи сами ею, вмещая эти вопросы. Мы спрашиваем о том, что сами творим. 
Вспоминаются знаменитые слова Махатмы Ганди: «мы и должны стать тем изменением, какое хотели бы увидеть в мире».
Если мир – иллюзия, то должна быть взаимоопределяемая с нею не-иллюзия, Иномирье, Инобытие, в пределе –даже Ничто (поскольку даже Ничто несёт ту фундаментальную характеристику, что оно есть, существует); всегда имплицитно присутствует субъект всех этих рассуждений; и, конечно же, аподиктически это влечёт вопрос о том, с иллюзией или не иллюзией ЧЕГО мы имеем дело? Итак, первичное бытие неуничтожимо ни материально, ни ментально (Нечто всегда есть – абсолютная экзистенциальность); спор идёт только о том, как факт бытия Нечто выявлен – иллюзорно ли, реально ли?
В каком-то смысле и этот вопрос совершенно бессмыслен: если абсолютно реален только факт существования Нечто, а реально всё, могущее быть осмысленным (Мысль есть, как и Бытие), то всё прочее, кроме первичного объекта, несёт только степени реальности, читай – до той или иной степени иллюзорно. Задача лишь в том, как пробраться к истине через чащу фильтров восприятия (иллюзий).       
Несвободный в способах символизации ощущений, сон, тем не менее, переводит нас ЗА символы, на другие регистры восприятия, постоянно смещая, искажая, релятивизируя свои контенты. Самое предусловие для развёртки эмпирической реальности – пространственно-временной континуум («условие возможности явлений», по Канту) – подвергается во снах если не отмене, то полной трансформации, вне законов и табу. Визуальная доминанта сна объяснима, но обманчива: морфо-функциональное вовлечение визуальной коры в сновидение обусловлено ведущей ролью этой модальности в нашем мировосприятии. Но, во-первых, вовлекаются в сновидения и прочие модальности: слуховая, реже вестибулярная, ещё реже тактильная, почти никогда ольфакторная, хотя показано, что запахи вокруг спящего человека увеличивают эффективность его памяти (vide Konnikova MariaSmells like old times”, pp. 61-62, in Scientific American Mind, volume 23/1, March/April 2012, pp. 59-63). Во-вторых, то глубокое препарирование и та глубокая перестройка, каковой подвергается визуализация во время сна, снимает её важность, отсылая человека к неопредмеченным чувствам. И если визуально-сюжетная компонента сна есть объект анализа сна, то целокупность ощущений и пост-ощущений сна есть объект… синтеза сна. И тогда анализ сна есть не столько попытка приподнять покрывало Изиды, сколько попытка… описать это покрывало. Важно, но едва ли достаточно.
Сон, таким образом, снимает и фундаментальную проблему достоверного знания: в чём лежит достоверность – в индивидуальном, а потому уникальном, опыте – или в универсальном законе? Объективные предпосылки сна (филогенетические, психофизиологические, метафизические, если угодно) не только не противоречат индивидуально окрашенному, неповторимому опыту сна, но и служат рамкой к его развёртке. Спит субъект, но спит по определённым закономерностям и законам. Субъективность его опыта и/ или знаний ещё не тождественна недостоверности: на уровне экзистенции первичного, концептуально не охваченного бытия, каковое бытие и явлено нам во снах через символы, переживания субъекта сливаются с ним самим, а равно и с процессом сна. Субъективное начало объективируется первичным объектом, ибо в нём только существует оно свободно, в полноте реальности своей; объективное же личностно окрашивается.
Фактически, та тетрадическая структура реальности, которую ещё в 17 веке провидела исламская мистическая Исфаханская Школа и к которой пришла современная наука (реальность как тетрада объекта бытия, субъекта бытия, метода и предмета (осмысленного объекта) познания), есть своего рода символ, отголосок первичной структуры реальности (когда все 4 члена тетрады были неразличимо Одним). Не вторит ли этому и квантовая космология с её идеей о том, что на первых этапах в эволюции Вселенной элементы и силы вообще не различались (с 10 в -43 до 10 в -34 степени секунд)? Мотивационную структуру сознания определяет как голограмму мироздания в целом современная теория систем. О конгруэнтности Вселенной нашему модусу бытия, нашим способностям к её восприятию говорит и такой фундаментальный принцип квантовой космологии, как антропный принцип (в его ли так называемой «сильной» или «слабой» интерпретации). Сравните: Академик Судаков К.В. «Функциональные системы», М., РАМН, 2011, стр. 181-201, 267-268; Hawking Stephen “A Brief History of Time”, L., Bantam Press, 1996, pp. 82-103, 144-181; S. H. Nasr “Mulla Sadra: his teachings” in History of Islamic Philosophy, in 2 volumes, edited by Seyyed Hossein Nasr & Oliver Leaman, Tehran, Arayeh, 1997, volume 1, p. 651. А первичная реальность, в свою очередь, есть отголосок Божественной реальности, в которой члены тетрады предсуществуют в Боге, как субстанционально и ментально абсолютно неразличимые, в чём бесконечное счастье Бога.
Сон есть символический мимесис о той первичной структуре реальности, воссоединение с Божественным, пускай, опять же, символическое…
Не мог не удивить древнего человека и тот глубинный парадокс сна, что всякий раз, всякий день человек восстаёт к жизни, едва не коснувшись смерти. Теряя себя, самоконтроль, обретая себя в Ином, бесстрашно в нём, как в любви, растворяясь, человек вновь становится человеком, Собой. Не случайно ли и в современной психиатрии было показано, что именно акцентуации на личном Эго лежат в основе многих заболеваний, и, наоборот, расфокусировка Эго характерна для здоровья и для практик изменённого (расширенного) сознания. См.: Миранский М. Е. «От пафоса к эмпатии: антропология изменений», М., 2011 (на английском языке); http://www.one-world.ru/archive/articles/Pathos.pdf.
Моделируя смерть, сон не только готовит к ней человека, смягчая боль расставания с наличным миром (кромсая его и препарируя, подвергая пародии, сон приучает нас к мысли об относительности сущего). Он, далее, как бы квантует этику по дням, подсказывая человеку едва ли не главный из её законов: что каждый день стоит прожить как последний…
Едва ли случайно, что к этому закону пришли и столь разные и совершенно друг с другом не связанные учения, как суфизм и пуританизм.  
Привычность, доступность сна иллюзорна: он доступен скорее для переживания, а не для понимания, не говорю уже – для формулы. Он рядом, только соскользни в него, и при этом бесконечно далёк, ускользающая реальность. Это напоминает наши отношения с кошками и, ещё более, с птицами. Подобно музыке, он ощутим и невероятно абстрактен – до мнимого абсурда. Он целомудрен и эротичен. Он укрепляет здоровье и напоминает патологический бред. Он расширяет реальность, оставаясь в её рамках. Вот почему, сообразуясь с фундаментальным законом науки о единстве предмета и метода, я постулирую, что феномен столь синтетический, как сон, есть предмет синтеза в не меньшей степени, чем предмет анализа.   
Мистицизм (феномен неформализуемости) сна как бы впаян, вписан в чувственное бытие человека. Вот почему я считаю, что сон, выработка отношений к нему, сыграли свою роль в становлении религиозности. Сон есть Иное наличного актуального бытия, его экспериментальная платформа, но и его альтернатива. Поелику бытие как Универсум включает и потенциальное, и даже невозможное. И поскольку любая надконфессиональная религия есть, с моей точки зрения, теория отношений к Иному, естественно предположить, что, формируя это отношение, человек обращается к ближайшему интимному опыту: к необъяснимому в природе, к эросу и ко сну (необъяснимое порождает магию, эрос порождает равно табу и культивацию чувственности, сон порождает тягу к Иномирью; сновидец понимается как путешественник к мирам иным и обратно, смерть – как финальный, бесконечный сон, необратимый уход в Иномирье).
Подобно тому, как это происходит в абстрактной живописи и/ или авангардной музыке и поэзии, фабула (мыслеформа) во сне превалирует над сюжетом (содержанием): семантика, металогика важнее формальной логики, точнее –вмещают последнюю. Используя материалы наличной реальности, сон аранжирует их по эмоциональным законам, не считаясь с моралью, законами физики или биологии. С другой стороны, мораль сна в том, что относительность в понимании мира, показанная во сне, не только не влечёт негации мира, но, напротив, утверждает его как первичную реальность и дарует каждому свободу проявления, самостояния, интерпретации.
В мою задачу не входит давать здесь обзор теорий сна: во-первых, их великое множество, что требует отдельной статьи; во-вторых, это уже не раз делалось самым наилучшим образом. См., например, у Академика Константина Судакова с соавторами («Нормальная физиология», М., Медицинское Информационное Агентство, 1999, стр. 671-690, особенно 678-681). Но я хотел бы остановиться на одном принципиальном споре, до сих пор идущем: всё ли во снах сводимо к материальному субстрату? То эмпирическое обобщение, статистически корректное, что чаще всего во снах человек проигрывает сценарии будущего на основе элементов прошлого и настоящего, привело материалистов именно к такому выводу. Сон есть также опрокинутое в бессознательное переживание, реализованное или, топливо для сна, нет. Коль скоро всё сводимо к реорганизации опыта, сон можно-де представить только как сложную нелинейную форму психического отражения. Но всегда ли работают материалистические, редукционистские трактовки?
Не только индивидуальные сновидческие паттерны, но даже юнгианские архетипы материалисты трактуют вполне материалистически: коль скоро за сон отвечают древние и древнейшие участки мозга (гипоталамус, лимб, гиппокамп, ствол), архетипы суть результаты активации этих участков, где в долгосрочной памяти хранятся энграммы коллективного опыта первых гоминид. Феномен снов во сне (вплоть до управления снами) понимается как суггестивная или ауто-суггестивная индукция, когда во сне реализуются установки, закреплённые в ходе бодрствования. Или развивается/ развёртывается рефлексия над собственным Эго, что так важно для общего здоровья человека. Вещие сны, мол, всецело покоятся в парадигме опережающего психического отражения, ибо мозг, как уже не раз было показано, работает во многом на прогностическом принципе (предвосхищения будущего/ продуцирования гипотез, а не пассивного реагирования на стимул). А такой феномен, как зависимость содержания/частотности/длительности сна от уровня развития высших психических функций, тем более говорит, мол, о полностью материальной природе сна. Так, сон людей с развитой памятью и воображением намного насыщеннее и ярче, хотя иногда и драматичнее, чем сон людей в этом отношении обычных. И т.д. и т.п.
Со всем этим трудно спорить, но проблема идёт глубже: каковой должна быть интерпретация этих чаще всего вполне корректных интерпретаций? Актуальное наличное (эмпирическое) бытие, с одной стороны, не свободно от механизмов психики и только лишь в совокупности с ними слагает Универсум, с другой, есть такая же органичная часть реальности, как и метафизическая реальность, каковую материалисты отрицают. Я же ничто не могу отрицать, ибо самый факт концептуализации мною чего-то (возможность помыслить) конституирует это нечто. Было бы реваншем дуализма полагать, что материальные причины сновидений (не важно, на уровне личного или общечеловеческого опыта) каким-то образом умаляют само явление или лишают нас возможности извлекать из сна трансцендентальные уроки. Во-первых, сам опыт, как показал ещё Кант, а позднее квантовые физики, психофизиологи, когнитивные психологи и психолингвисты, не дан нам в чистом виде. Любой факт концептуализируется, несёт ментальный балласт; любая концептуализация есть факт.
На это материалисты могут возразить, что нет никакого смысла подчёркивать интегральность бытия в целом, ибо психика есть не более чем продукт мозговой химии. Это возражение легко снимается, так как входит в противоречие с той парадигмой, на которой сегодня стоит вся современная наука – с теорией сложных систем. Психика морфо-функционально не сводима к механической сумме своих субстратов (принцип эмерджентности); материальные носители психики, будучи элементами оной, переходя на новые уровни организации, НЕ сохраняют в полном объёме ни своей автономии, ни своих первичных характеристик (психика продукт не мозга, а развития системы в целом, причинно-следственная цепочка замыкается). Мы не состоим ни из амёб, ни из нейронов из чашечки Петри.    
Во-вторых, коль скоро реальность не существует как дух и сома отдельно, бытие и сознание отдельно, сон и его субъект отдельно, а только как интеграл оных, то и трансцендентальный вывод из материально обусловленного сна обобщённо конституирует реальность Универсума, где ни одно явление не мыслимо без одновременного существования и всего остального.
Нет ни материальных причин, ни идеальных; а есть только целокупные.    
Точно так же и с юнгианским коллективным бессознательным. Совершенно не важно, является ли оно результатом мимесиса о нашем первоначальном бытии в Боге или результатом активации во сне глубинных энграмм предковой памяти, или попросту внушено инопланетянами. Главное, что по результатам эмпирических обобщений оно не менее реально, чем индивидуальные мотивы во сне (videThe Red Book” (1930), by Carl Gustav Jung, ed. & introduction by Sonu Shamdasani, London, Norton & Co., 2009, 416 pp.). А ещё важнее, что независимо от его происхождения, полнота реальности наступает только тогда, когда мы вырабатываем некое отношение к этому объекту (архетипы напоминают нам о том, что перцепция мира, как равно и апперцепция, свободно моделируется лишь в определённых пределах, рамках, парадигмах восприятия). Как экспериментально показано в квантовой физике и психофизиологии, только в единстве субъекта, объекта, метода и предмета мышления/ восприятия реальность дана. Всё остальное условно отдельно несёт только степени реальности.
Vide: Найссер Ульрик «Познание и реальность: смысл и принципы когнитивной психологии», М., БГК имени И.А. Бодуэна де Куртенэ, 1998; Хюбнер Курт «Критика научного разума», М., РАН, 1994; Академик Судаков, op. cit.   
Отсюда следует как минимум то, что все бесконечные споры о примате бытия или сознания (в данном случае –во сне) абсолютно бессмысленны, так как любой примат есть миф о самостоятельности духа или бытия. Это верно и в религиозном смысле, касательно религиозных, мистических феноменов, ибо бытие отнюдь не сводится к эмпирическому бытию (каковое в чистом виде, к тому же, есть миф), а Дух вобытийствует. ВСЁ вобытийствует, от кварка и Божьей коровки до Духа Святого, и именно это конституирует и связывает реальность, пускай и на разных уровнях её проявления.    
У великого арабского философа суфия Аль-Араби есть потрясающий по своей точности образ творения. По Аль-Араби, Бог творит мир не только по любви, движимый любовью (традиционная трактовка многих христианских и мусульманских теологов), но и, так сказать, по любопытству. Коль скоро Мир есть Иное Бога (Богом сотворённое и Богом живущее, но не Бог), то мир – это зеркало Бога, смотря на которое, Бог видит и нечто, от Себя отличное, но и Самоё Себя (отражение). Бог творит не второго Бога именно, а нечто Иное в Себе, промышляя, как это Иное, пускай оступаясь и ошибаясь, обратит, тем не менее, свободно своё бытие, вторично обретя Самость в Бытии Божьем. Это модель любви, доверия, семьи:  только доверяя, ты учишься любить; только любя, ты обретаешь себя в «Другом». Это не эгоистическая любовь ревнивца (когда в Другом любишь себя, любишь Другого для себя), это настоящая, жертвующая и доверяющая, а потому не унижающая, любовь. Бог попускает нас и нам, дабы стать Собой, Одним, и уже не только на субстанциональном уровне (как до Творения), но и провиденциально, в мысли и действии (монотеизм бытия Божьего, но и монотеизм в действии, монотеизм творения и промышления). Сам акт Творения был отказом Бога от несвободы в Своей Абсолютности. Абсолютный и в Своей свободе, Он настолько верит в нас, что попускает Свою зависимость от нас, иначе как по Его Воле немыслимую. Вот почему мы одновременно от Бога, по-прежнему в Боге (как в наиболее полной реальности) и в отпадении от Него (мы дух мира, но ещё не мир Духа). Бог вобытийствует как causa sui; мы тоже вобытийствуем, но восходя к Нему.
Так, «Зоар» и вообще каббалистическая традиция допускает семейственность Бога, Небесную Жену Бога Шехину, попуская при этом зависимость трансцендентной реальности от нежности и верности в любви земной (прямую метафизическую ответственность человека). О соотношении трансцендентного и антропологического см.: ибн ал-Араби «Мекканские откровения», СПб., Петербургское востоковедение, 1995, стр. 95-185; Патай Рафаэль «Иудейская богиня», У-Фактория, Екатеринбург, 2005; Шолем Гершом «Основные течения в еврейской мистике», Иерусалим, «Гешарим», 2004, стр. 205-356; Идель Моше «Каббала: новые перспективы», Иерусалим, «Мосты культуры», М., «Гешарим», 2010, стр. 111-328; Nasr S. H. “The Garden of Truth: the vision and promise of Sufism”, NYC, Harper One, 2007, pp. 103-162.
Так и сон можно рассматривать как инобытийственое зеркало актуального наличного бытия, сознательной самости.

Наука и богословие различают несколько способов объективации субъективного начала. В частности, чем выше степень контекстуального и системного мышления, чем выше синергия Вашей деятельности (чем выше степень конгруэнтности метода и объекта), тем выше и степень объективности. Интерсубъектность (межперсональность как обретение своего подлинного диалектического Эго в Ином - Боге, женщине, ребёнке) видится мне как частный случай указанной закономерности. Выше я уже писал и о том, что отключение цензуры сознания во время сна позволяет нам объективировать субъективное мироощущение, так как первичный объект изначального мироздания открывается нам ПОМИМО ТРАДИЦИОННЫХ моделей мышления. Неизбежность и неизбывность этих моделей, в виде ли языка или иных семиотик, показывают, что эти гносеологические системы настолько органичны человеку и настолько не-абсолютны (сами содержат механизмы собственной деконструкции), что проблема не в них, а в методе их отбора, сиречь… в модусе бытия конкретного человека. Так, если человек не понимает, что все нации биологически и метафизически равны, то виной тому не концептуализация им национального мира как таковая, а та нарочито дуалистическая и патерналистская картина мира, которая закладывается в семье и служит далее призмой и мерилом для всего остального. Сон, будучи символическим, визуальным явлением, отключает именно стереотипию, а не мышление, память, перцепцию, апперцепцию или рецепцию. Другими словами, нам тоже нужны свои зеркала аль-Араби, и как Бог абсолютно свободно отказывается от Своей абсолютности и обретает Себя в Ином, вглядываясь в мир как в зеркало, так и мы обретаем новую, неэгоцентрическую самость, всматриваясь в свои зеркала, в своих Иных, в том числе – и в сон.

Читать далее ЧАСТЬ 2