Написать


Другие статьи:

Суфии в Африке.

Судьба мусульманских мистиков в Африке: как открылась им природа Любви?

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

«Letting oneself go*» Раскрепощение индивидуального сознания: love English first .

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

"The victory of BUSHISM, or why I dislike intelligentsia".

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

«Страх».

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

"Не одинокий Бог".

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ



«Фукуяма, Дугин и Хантингтон».

 

Максим Миранский,

 

Москва, 1 декабря 2002 года.

 

Неполиткорректное эссе ?

 

Эпиграф : Dr. Hart Anne, "The Life & Times of Miss Jane Marple", L., Sphere, Macmillan, 1991, 4 th edition, pp. 84-85.

 

Надо признаться с самого начала, как велико было искушение назвать эссе «Фукуяма, Дугин или Хантингтон?», но сознание утопии в этом вопросе помогло, да и не в этой категоричности заявка на неполиткорректность. Дугины и Хантингтоны пребудут вечно, равно как Фукуямы. Вместе с нами и без нас. Гораздо интереснее другой вопрос -о Фукуяме в Хантингтоне и даже в Дугине, и в этом я вижу неполиткорректность. И она исцеляет. Буквально.

Обратный вопрос -о, скажем, Дугине в Фукуяме, не столь интересен: у кого нет ошибок? Да и пример не заставил себя долго ждать: уже в начале этого года профессор Университета Джона Гопкинса Фрэнсис Фукуяма несколько шокировал западных либералов, когда буквально уснастил свою последнюю книгу страхами перед биотехнологией будущего и воззвал к лимитации сциентизма. Но вот само-изобличение левых -это действительно глубокая тема. Как и аналогичный феномен у крайне правых.

Преимущество при выделении именно этих 3 эпонимов в том и состоит, что они персонифицируют собою отнюдь не только политические баталии и журнальную полемику политологических школ. Хотя хронологически эти 3 фамилии перешли в ранг символов в разные годы (Фукуяма -в 89-м, на закате коммунизма, Дугин -в конце 1990-х гг., а Хантингтон -после трагедии 11.09.01), хронософски мы отлично понимаем, что речь идёт об одной эпохе: post - Cold War . За это сравнительно небольшое время (впрочем, немалое, с учётом уплотнения Новейшей Истории) эти символы обрели поистине широчайшие денотаты -от культурологии до методологии естественных наук и обратно.

Александр Дугин, претендующий сегодня на статус как минимум Константина Леонтьева, в отличие от последнего в своих учителях своего Тургенева не числит, а говорит о преемственности с евразийством. Вероятно, он, будучи не просто покрытым патиной панславистом, но и интеллектуалом, в один момент почувствовал, что евразийское учение стало, так сказать, расползаться. В самом деле, классическое, гуманитарное евразийство Савицкого, Трубецкого и Вернадского-младшего, а равно и его непрямой восприемник -естественнонаучное евразийство Льва Гумилёва, при всей популярности последнего, воспринимаются сегодня с трудом. Причин тому масса: от особенностей истории левого движения вообще (об этом ниже) до узурпации самой идеи властью, как это характерно для стран-восприемников византийской и вообще азиатской теократической модели. На пост-советском пространстве это уже происходило не раз: ещё в середине 1990-х гг. Нурсултан Назарбаев выпустил, что называется, джина из бутылки, когда предложил в качестве новой идеологии СНГ именно евразийство, разумеется, не потрудившись пояснить семантику. Характерно, что с 1999 года под влиянием прагматизма и рационализма Владимира Путина эта риторика чаще всего сводится к двусторонним экономическим союзам или даже просто договорам, призванным хоть несколько смягчить асимметрию невыгодного для России сальдо. А тогда на весь лад пошли трактовки. Тот же Дугин, например, до сих пор не в состоянии собрать их воедино: вариетет ошеломляет, ибо по всему левому спектру идёт апелляция к евразийству -от Эдуарда Лимонова и Александра Проханова до Геннадия Селезнёва и Михаила Горбачёва. И если поверить, что сам Дугин, Проханов, Глазьев и Подберёзкин (пожалуй, первая четвёрка левых интеллектуалов современной России) действительно «с карандашом» читали отцов-основателей евразийства и Гумилёва, вполне даже можно, то с остальными глашатаями многополярности проблем больше. Скорее всего, остальные поступили так, как поступали в 70-х их предшественники -комсомольские и коммунистические идеологи: марксистская образованность Михаила Суслова по её контрасту со спасительной поверхностностью большинства вошла даже в плоть фольклора. Но именно это качество нынешних левых действительно спасает их. С одной стороны, указанный вариетет размыл сугубую политологичность дискурса, в результате чего под зонтик неоевразийства Дугина (лево-либерального паназиатского проекта) вошли и конгломераты неполитологических доктрин: географические детерминисты, неоязычники, православные доктриналисты, антиглобалисты. Кстати, о последних. Дугин повторил судьбу их лидеров на Западе, так как там антиглобализм соединил, казалось бы, нечто несоединимое: католические догматики, люмпены, левацкие группы, тред-юнионисты, неохиппи, университетские активисты -всех сплотил этот не то чтобы завуалированный антиамериканизм. Похоже, люди и здесь, и там вынесли урок, и урок отчётливый: аполитичность -это не убежище, а заведомый проигрыш, ибо любая философия, построенная безотносительно политической праксеологии, есть не более, чем святая гипотеза. Так вот, Дугин пошёл ва-банк: для него интеллектуальная подпочва новых левых, во-первых, есть не торжество буржуазности и небрежно завуалированный неоконсерватизм (как в Англии и Польше), а онтологизированный национализм, а во-вторых, следовательно, не есть обязательное условие апелляции к элитам и тем более -народу. Ещё раз повторяю: Дугин -интеллектуал, а потому отлично знаком с результатами «хожения в народ» разночинцев и прочих социал-демократов в конце XIX века. Ergo : надо отбросить иллюзионизм прошлого с его верой в преобразующую силу просвещенчества; стихия народного духа (ср. с тезисом Гумилёва, укоренявшим этнос в фюзисе -природа как данность!) требует совсем иной апелляции. Дугин (левый евразиец) и Панарин (правый евразиец) делают вывод: только архетипия народного духа, онтологический-де статус «альтернативного проекта» (выражение Проханова) -вот истинный уровень апелляции левых элит к народу. Никакие, даже самые изысканно разветвлённые, аргументы не идут для Дугина и Панарина ни в какое сравнение с референциями к древнейшим инстинктам гиперборейского византизма (боговдохновенность власти, Правда выше закона, духовность выше формы, государство выше личности и мистификация спасения). Ниже мы вернёмся к вопиюще парадоксальной этой ситуации: в обществе с потрясающим пренебрежением к праву на жизнь и вообще к жизни отдельного человека с его маленькими радостями «новые левые» аргументируют русскую и азиатскую «цивилизаторскую альтернативу» как. феномен жизни в прямом смысле, онтоса, естества. Что это -трюк интеллектуала на манер логической петли или доведённая до предела извечная решимость искать себе внеположное, внешнее оправдание? Или нечто большее?..

Сводку работ современных евразийцев с разнообразными референциями к классике учения вплоть до поздних славянофилов см.: Нухаев Хож-Ахмед «Ведено или Вашингтон?», М., 2001 год; он же «Давид и Голиаф», М., 2000; Дугин А.Г. et al ., «Евразийство: теория и практика», М., 2001.

Самуэль Хантингтон с его концепцией столкновения цивилизаций (" The Clash of Civilizations & the Remaking of World Order ", NYC , Simon & Schuster , 1996) находится даже в ещё более незавидной позиции, так как к нему в сторонники просятся inter alles и те, которые его просто пугают. Если живой отклик Салмона Рушди, В.С. Найпола, этих трезвых наследников жизни и дела Сэра Редьярда Киплинга, а равно и реакция европейских высоких правых (Тэтчер, Берлускони, Шюссель), вполне предсказуема, желанна и даже рамочна для Хантингтона, то компания оживших ультра не столь, мягко говоря, желанна (Ж.-М. Липен, Йорг Хайдер и «ультра» из курии). Эта широта реакции на пресловутую неполиткорректность американского профессора (моветон для американского профессора!) вновь, уже на его примере, иллюстрирует мою мысль об именах эпонимах. Интеллектуалы отмахнулись от политики, а затем вновь позиционировали себя в ней, ультра пришли к тому же из недр бесплодного изоляционизма. Вообще в эпоху после 1968 года политический ландшафт Запада в этом плане (в плане критерия отношения к внешней политике) очень сильно, разительно изменился. «Вторая красная декада» XX века оборвалась для Запада довольно резко, в Праге и Париже. Изоляционистски настроенные правые, этапами, порывами, но открывали для себя эту тему, сохраняя, впрочем, критичность к парламентски неподотчётным наднациональным супер-бюрократиям. При этом левые и левые либералы, традиционно, напротив, «помешанные» на внешней политике, вошли в творческое противоречие с другой своею чертой -с высокомерно пренебрежительным отношением к «земным материям» мирового фритреда и международного права. Ныне, в пост-миттерановскую, пост-киннокианскую эпоху, новые левые на Западе выбрали прагматику внешнеполитической активности, выбрали, словом, идеалы информационного общества, как когда-то смирились с переходом к обществу постиндустриальному (доминация сферы услуг, косвенного фиска и монетарных игр). Итак, запомним это: тэтчеризация левых идёт частенько помимо воли последних, а потом и вполне осознанно, но равно форсированно. Пока Дугин спекулирует на мнимой онтологичности русской национальной идеи, мир, паче чаяний, вестернизируется в аспекте технологии, торговли, рекламы, моды, шире -поведения. Так где онтология?!

Однако наш вопрос можно обострить, если, удерживая во внимании указанный вариетет апологетов Хантингтона, спросить себя не о мотивах ультра (их идентификация ясна, по-моему, и она в той же дугинской интенции укоренить национальное во внеположном человеку, в надличном, в фюзисе), а о мотивах умеренных правых. Здесь диапазон суждений много сложнее, как ни странно, такового у релятивистов. В самом деле, культурные релятивисты ныне несколько растеряны. С одной стороны, рассуждения дугиных о мульти-культурализме и многополярности (эвфемизмы антиамериканизма, антиглобализма и неоизоляционизма -по мере убывания накала страстей) вполне аттрактивны для них. Ведь и они стоят на том, что из принципиальной недоступности для нас Абсолюта и принципиальной неполноты и без того по методу релятивного знания о мире следует, мол, тотальный фаллибилизм, то есть, агностика на новый манер под предлогом особой толерантности. Как шутила в первые годы своего лидерства в «теневом кабинете» Тэтчер, «из порочности большинства экономических теорий многие тори сделали вывод, что любые таковые теории суть утопии, и впали в летаргический пессимизм". ( См .: "The Path to Power", L., NYC, Harper & Collins, 1995, p. 299.) Но вот незадача: дугины вовсе не отбрасывают, говоря языком Лейбница, проблему последнего основания, проблему критериальности. Квази-мистицизм апелляции к архетипии глобального левого проекта есть не что иное, как подспудная надежда на интуитивистское схватывание истинного вектора мировой цивилизации, и это уже интересно. Равно и Хантингтон, при всём его плюрализме цивилизационных и цивилизаторских проектов, для культур-релятивистов неоднозначен. В его книгах и статьях «столкновение цивилизаций» несимметрично всё же: равноправие культур перевешивается имплицитным тезисом о разной мере манифестации онтологии в разных культурах, о разной мере, попросту сказать, уважения к праву на жизнь.

Эта особенность концепции Хантингтона была чутко уловлена умеренными правыми в Америке и ЕС: Салмон Рушди, В.С. Найпол, Сильвио Берлускони, Маргарет Тэтчер, Ньют Гингрич, Руут Люберс, Франческо Коссига, Андрис ван Агт, Лоренс ван дер Пост и другие яркие лидеры этого сегмента правого спектра почти сразу же почувствовали и поняли всю губительность для экзистенциального подхода к миру последовательной политкорректности, как ранее -последовательного плюрализма, квиетизма и градуализма. Последовательная политкорректность, вполне в духе культур-релятивизма, утопично, но не кабинетно-утопично, а здесь и сейчас, дробит стрелу времени и растворяет её фрагменты в этнографии и колорите, уравнивает либеральную идею и варварство тоталитаризма и теократизма и жёстко фиксирует мнимую самодостаточность изолятов.

Хантингтон пустился к чудесам академической корректности, чтобы показать вырожденность и, стало быть, агрессивность любого культурного изолята (например, неэкуменического ислама), а его обвинили. в христианском шовинизме и либеральном радикализме.

Профессор Фрэнсис Фукуяма -наш 3 эпоним, ибо он также объединяет или вмещает в себя значительный политический и культурный диапазон, сам словно символизируя развёртку либеральной идеи. Дело в том, что эта гетерогенность сторонников историософии и этики Фукуямы потому и допустима, потому и возможна, что восходит к либеральной идее, которая, в свою очередь, предполагает эквифинальность истории. Подобно тому, как либеральная идея возникла не вчера, а связана глубинным образом с процессом антропной спиритуализации монотеизма и, значит, восходит к семитской, протоарабской и индийской Древности, так и идея эквифинальной истории, конечно же, не изобретена Фукуямой. Истоком здесь представляются не только и даже не столько системы эсхатологии как таковые (скажем, у Иоанна Филопонуса или Иоахима Флорского), сколько сам феномен разрыва кольца времени и перехода к новой хронософии: идея поступательного хода времени в монотеизме per se . Этерналистский циклизм разомкнулся в стрелу Зенона, в результирующий вектор цивилизационного прогресса. На смену условности и внеположности концепта времени в классической физике пришла его глубочайшая рефлексия в аспекте субстанции и релятивности в физике новой. Поэтому достижение Фукуямы, его, так сказать, tour de force , был не в том, что он постулировал эквифинальность истории, этот атрибут линеарной хронософии монотеизма, а в том, что он. показал на сводке фактуры мировой истории. либеральную цивилизацию как «конец истории». В самом термине была даже некая провокативная ирония: элиты неприсоединившихся стран в конце 1980-х гг. раскололись первыми в силу чуть большего опыта пускай своеобразно понятой свободы на интеллектуалов западного типа, для которых «конец истории» в виде неизбежной, ибо гуманной, диффузии либерализма стал началом самоуправления и саморазвития, и на первых антиглобалистов, для которых «конец истории» был то ли «апокалипсисом сегодня», то ли самоизобличением (ведь только зрелая личность не требует вечной борьбы за счастье человечества). В 1990-х гг. левые в конец растерялись: доктор Фукуяма оказался не правым ультра, низводящим незападные или даже неамериканские культуры к онтологически ущербным, а прямо-таки социальным философом. Почти все его книги и статьи, вышедшие в свет после той революционной публикации 1989 года, центрированы вокруг социальной проблематики информационного общества (аксиология, христианство и культура, сообщества свободных индивидуумов, педагогика открытого общества, неолуддизм -вот его темы). Мы, дети пост-позитивистской эры, знаем, что дело, конечно, не в теме, а в методе, который эту тему преобразует, пресуществляет даже, будучи сам онтологически спаян с её родовым бытием. Но и методы Фукуямы -это методы современной теории информации, социологии, социальной психологии, политологии и псефологии, а не методы некоего новоявленного полковника Блимпа. Вот почему мы можем сказать, что Фукуяма сегодня -это тот же идеалист-рыночник, что и раньше, но который, не сбиваясь на риторику левого «интеллигентишки», перешёл на тему вторичных причин, сиречь социального преломления всё того же либерализма. Фукуяма сегодня, этот почти алармист, не перечёркивает Фукуяму вчера, а, напротив, уплотняет и укореняет либеральный проект, чтобы тот РАБОТАЛ, раз уж он уже БЫТУЕТ. Его центральная идея сегодня -о счастье как побочном результате социального переживания и о, следовательно, доверительности как всё ещё неисчерпанной потенции социальной организации вне формальных институтов -говорит о многом. Без рынка неизбежен распад личности; но без цивилизованности невозможен и рынок современного типа. Сразу приходит на память прецедент из новейшей британской истории. Как Кит Джозеф, этот пионер неоконсерватизма, один из ближайших единомышленников Леди Тэтчер и один из наиболее острых интеллектов среди апологетов свободного рынка и открытого общества, в 1974-76 годах выступил со своими знаменитыми 5 речами цикла " Monetarism is not enough ", чем мистифицировал. едва ли не всех. Как сегодня в случае Фукуямы, ультра набросились на него с обвинениями в квиетизме, градуализме и социал-демократическом уклоне, а левые, привыкшие только себя числить по ведомству социальных забот и welfare state , почувствовали, как почва уходит из-под ног. Тэтчер писала о том, что «даже среди самых отчаянных критиков моей политики в Лейбористской Партии я не могла вспомнить кого-либо, столь же неравнодушного и столь же чувствительного к судьбам простых граждан человека, как Кит». ("The Downing Street Years", L., Harper & Collins, 1993, pp. 7, 14, 149, 151, 271, 277, 279-280, 312, 420, 591, 598, 751; the same author "The Path to Power", ., pp. 253-266, 317-318.) Крайне характерно, что именно такой человек -одновременно очень чувствительный к переживаниям других и ясно понимающий, как легко затратное правительство находит себе союзников в лице развращённых дотациями безработных -стал в 1981-6 гг. министром образования у Тэтчер. Сэр Кит Джозеф, этот локомотив и теоретик тэтчеризма, этот лидер Консервативного Исследовательского Департамента, университетский принц и основатель Центра Политических Наук, был готов, подобно Фукуяме сегодня, отнять у левых их последний козырь - social ticket -и, поставив на кон репутацию и карьеру, разработать целую систему мер социальной защиты граждан -от пособий безработным до адресного финансирования школ. Традиционный упрёк правым в аддикции на экономику был отброшен, скажем больше -он был показан как несправедливый: именно за наукой стоит вера в неисчерпаемость объекта, именно за технологиями стоит вера в порождающую их прикладную науку, именно за фритредом стоит вера в культуру выбора метода индивидуумом, именно за экономикой стоит вера в кросс-культуральность торговли, этой эмпирии экономической науки. Когда аттрибутируют экономической парадигме правых рационализм, технократизм и тимократию, часто забывают об этой её гуманной, витальной подпочве. Оставьте человека в покое, он сам разберётся!

Так, экология -этот новый последний козырь левых сегодня -уже вчера ушёл от них: глобальный экологический мониторинг и полевые экспертизы МАГАТЭ, ЮНЕП и МФОП, проведённые на территории стран бывших СССР и СЭВ сразу после развала коммунизма, показали с убийственной ясностью, чего стоят все разговоры о преимуществе государственного интервенционизма, статизма, дирижизма, плановой экономики и вообще патернализма перед свободным рынком в деле охраны окружающей среды, каковая среда, похоже, только для левых и была поистине «окружающей».

Впрочем, так ли уж удивительны для культуры атлантизма эти социально-ориентированные правые -Джозеф и Фукуяма? Индивидуальное выявление антропософского измерения бытия -совмещение принципа индивидуальности и принципа культурсоциального единства -сквозная тема, словно током мироздания прошившая всю историческую ткань Запада. И лейтмотив её: только внутренне свободный индивидуум способен добровольно, без ущерба для самости и саморазвития, конвенционально объединиться с себе подобными в союзы граждан во имя полноты бытия каждого и тем самым лишить наёмную власть необходимости тотального контроля. ( Много подробнее см . у профессора Ф . Фукуямы в его "The great disruption: human nature & the reconstruction of social order", NYC, Free Press, 1999, 354 pp.) Сколько минуло военных столкновений и ментальных диспутов от индивидуальной мистики Древнего Египта и Миноя до античного атомизма, от социального движения в кельтохристианстве до куртуазности, от антропософии гуманизма до просвещенческой педагогики, от английских викторианцев до американских христианских стоиков -и всё до сей поры ново. Каковы бы ни были социально-культурные потери на этом многострадальном пути, как бы ни было радикально и радикально мучительно само движение по нему, вектор либерализации сознания вобытийствовал. Поп-арт буржуазности против расцвета высоких искусств тоталитарности, стабильность буржуазности против революционных потрясений суетного разума, социальная добровольность против принудительной социальной жертвенности, секуляризация или клерикализация, вообще философия минимализма или гносеологизм, общество выбора или общество зависимости, процедурность права или ложная метафизика правдолюбца, опасность ЛЮБОЙ тотальной, внеположной человеку философии или вертикализм -вот водораздел, скорее, чем столкновение цивилизаций. Почему? Да потому, что мир бесконечно дробим лишь в спекуляции, как доказали ещё атомисты. Иначе: как бы вы не дробили мир, вы не сможете раздробить его до негации самого принципа дробления. Культуры народов такие разные, но не всякие модели общества благоприятствуют порождению Культуры, этого способа творить мир как спокойный и удобный для жизни и этого, по Н.К. Рериху, conditio sine qua non для меритократии и толерантности. Но снова: именно либеральная идея объемлет мир таковым. Террор лишь по-своему жаждет свободы.

Онтологическая апеллятивность у Фукуямы -это острый вопрос об этике жизни, об этосе биоса, так сказать. Здесь выделяются как минимум два основных уровня. Первый из них можно назвать уровнем апелляции помимо сознания. Это можно сравнить с экстазом мистика при восприятии им специфического по звукописи стиха или музыки, когда ритмические вибрации звука одни вызывают искомое состояние. В культурологии мы именуем это тезисной культурой доказательства. Вот почему Фукуяма апеллирует к людям со сходным мироощущением, точнее -ко всем, но, прежде всего -к тем, кто расщепил миф до самоощущений. Второй уровень -это переход от этики информации, сиречь этики права и этики технологии, к этике жизни: ещё И. Бентам поставил вопрос о добре в самой природе, помимо наших оценок. Любовь и красота как антропософемы перекодируются в природе в способы быть, а не исчезают.

История левых -это самая нестранная странность из мне известных. Каждый значимый этап от первых гуманистических утопий до современной социал-демократии отмерен концессиями и отступлениями, подчас не очень заметными для самих субъектов (что важно), но с 1980-х гг. кривая пошла просто в обрыв. Один человек из могильщиков, Баронесса Тэтчер, ещё в 2000 году констатировала. интеллектуальный кризис левых, гениально объяснив его именно кризисом гносеологизма и политического абстракционизма вообще. См. её речь на праздновании её 75-летия 13.10.00 в лондонском аристократическом клубе «Карлтон». В самом деле, кто знает, сколько крови испортили бы правым антиглобалисты, если бы сегодня за ними стояли новые Герберты Уэллсы, Ромэны Ролланы, Жан-Поль Сартры и Бертраны Расселы? Иначе говоря, маргинализация и атомизация левых сегодня -в высшей степени нормальный процесс: обуржуазиваясь и обрастая технологиями, они уже мало кого убеждают, и слава Богу. Ультра правые встречаются им на оных маргиналиях современного открытого информационного общества, что вроде бы должно нас смущать и даже страшить, но здесь уж точно, как говорится, «они пугают, а нам не страшно». Нет сегодня своей Германии у наших ультра, нет сегодня своего СССР у наших левых. Что есть? Страны-изгои, из которых, правда, пока за исключением Ирака и Судана, одна конкурирует с другой в искусстве тайной либерализации всех сторон жизни -от фритреда и хай-тека до моды и языка. Этот секрет Полишинеля микширует даже извечную логику релятивизма -главного искушения любого либерала.

Логика всё или ничего -это и есть логика культур-релятивизма. На фоне краха тоталитаризма, не желая возвращаться в агностику (чего не скажешь обо всех обывателях!), культур-релятивист доводит принцип самости (человека, народа, культуры) до Абсолюта. Казалось бы, в свете представления о невозможности тотальной ошибки в когито о мире и в свете богочеловеческого импульса в христианстве и индуизме, эти суждения не столь чудовищны, как кажутся, но верно и то, что никто не обязан постоянно платить за чей-то серпантинный путь к Богу.

Онтология у Гумилёва и Дугина: природа не несёт ошибок, ergo -бессознательное стремление к ней в теории пассионарности и евразийства, когда народность и этноидентичность полагаются в онтологии, в космобиологии даже. При этом, однако, пишет Хантингтон, всегда надо помнить: это либералы, par excellence , пытаются, что есть сил, онтологически реабилитировать радикалов, указав на финитность деструктивности, а, увы, не наоборот. Образ Войтылы в камере Агши 27.12.83.

Онтология у Хантингтона -движение от цивилизаций к принципу их дополнительности, а от оного -к принципу цивилизованности, проекту либеральной цивилизованности. В этой динамике мировая цивилизация -нежизнеспособность изолятов дана имманентная интенция Хантингтона, перекодирующая его взгляды из ультраправых в нормальные. Абсолютная негация мира невозможна, а потому деятельность «Аль-Каиды», «Хэзболла» или «Джуммаат Исламиййя», при всей своей опасности и при всей кодировке в термины воинствующе изоляционистского ислама, просто наивна. Мир выправил Хантингтона, ибо он уже выправил одного йеменского шейха, когда тот решил, что не любим.