Написать


Другие статьи:

"With borders between sciences then professions shifting and blurring, is professionalism at risk?"

"Профи на распутье: как цивилизация гаджетов, холизм современной науки и буддистская теория познания меняют наши взгляды на природу профессии"?

см. в pdf или в html

 

КНИГА «Ангелы на чипах и демоны былого» (антропология святости в современном мире)

см. в pdf или в html

 

"Музыкальная картина мира в творчестве Джона Зорна и чувственно - смысловые корреляты звука"

см в pdf или в html

 

«Пролегомены тихой революции». Марианская впадина мифа: сон. ЧИТАТЬ БОЛЬШE (в PDF)

« И салат на первое. » ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ (в PDF)

За брусничным чаем у Кольриджа" (Conservatism versus Liberalism?) ЧИТАТЬ В PDF

«Белый Квадрат. Акварель по сырому». Человеческий холос, биоэнергетика, гендер и культура христианского стоицизма. ЧИТАТЬ В PDF

 

Суфии в Африке.

Судьба мусульманских мистиков в Африке: как открылась им природа Любви?

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

«Letting oneself go*» Раскрепощение индивидуального сознания: love English first .

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

"The victory of BUSHISM, or why I dislike intelligentsia".

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

«Страх».

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

"Не одинокий Бог".

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ



Максим Миранский

 

 

 

 

«И салат на первое.».

 

 

 

Москва, 5 января 2004 года.

 

 

«И салат на первое.».

 

Максим Миранский,

 

Химки, Москва, 5 января 2004 года.

 

Человеческие чувства в культурфилософском дискурсе: революции не беспредельны, и это нестрашно.

 

To Nino Burdzhanadze, for her having given to the feminineness its fullest expression.

 

Эпиграф: «Я всегда иной и прежний».

 

Хорхе Луис Борхес.

 

А вы знаете, что службу знакомства придумали суфии, исламские мистики? Ну, по крайней мере, саму идею. Удивляться этому особенно не приходится, так как суфии были и остаются самыми либеральными и открытыми из мусульман, и, однако, их трактовка любви и личности в любви разнится не только с традиционной для мусульман, но и с традиционной для христиан. Целью суфийского эксперимента было добиться (насколько это вообще возможно) гармонии между избирательностью в любви (христианский аспект) и универсальностью в любви (мусульманский аспект). Проще говоря, когда я люблю, насколько я люблю в любимом человеке этого человека именно, а насколько собственно человеческое начало, собственно мужское в нём или собственно женское в ней?

Суфийский эксперимент состоял в том, чтобы община мистиков выбрала с согласия всех вовлечённых сторон и без намёка на принуждение равное число юношей и девушек брачного возраста, с тем, чтобы они, в свою очередь, выбрали себе пары. Понятно, что в отсутствие насилия над личностями этих людей они могли на любой стадии эксперимента выйти из игры. Однако ж понятно при этом и то, что такая свобода позволяла совместить субъективные стороны любви (нравится -не нравится без объяснений) и универсальное начало (не нравится, но может, в силу уже осознанных причин, понравится потом).

Для нас сейчас самое интересное здесь то, что суфии совершили теоретический и практический прорыв в области такого сложнейшего вопроса мировой философии и психологии, как вопрос о сохранении ядра личности в ходе развития оной. Проще говоря, как не потерять себя в ходе жизни, которая постоянно требует от человека, по меткому британскому выражению, " change or die "? У суфиев в аспекте любви получалось, что даже самые разные мужчина и женщина могут обрести любовь друг к другу, если, во-первых, признают гармонию субъективного и объективного в любви; во-вторых, научатся уважать специфику другого; в-третьих, вместо непомерных требований друг к другу перейдут к взаимным уступкам.

Ещё в конце 1990-х годов, когда неизбывность глобализации стала очевидной даже для её противников, культурфилософы Запада выступили с новой моделью социального контакта. Она была призвана смягчить последствия этого этнически пагубного, как многим почему-то казалось, процесса. Эвристическая и прогностическая сила этой модели, получившей названия «модели салата» или «модели салатницы», оказалась настолько большой, что она либо вообще не воспринималась, либо сразу находила себе адептов. Метафора «салата» была наиточнейшей. Салат уникален в гастрономии тем, что он символизирует такое единство разнообразных элементов, какое достигается не просто не в ущерб элементам, но которое тем крепче, чем сохраннее эти самые элементы. Если в других блюдах гамма чувств достигается за счёт того или иного рода ПРЕОБРАЗОВАНИЯ элементов, то в салате это же (причём быстрее, экономнее и проще) достигается за счёт СОХРАНЕНИЯ и ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ элементов.

Так и с нациями в условиях вызовов глобализации: она, вопреки истерической мифологии левых либералов, не требует от наций полной трансформации, тем более -полной унификации по одной мерке, а только выработки общих правил игры, взаимности и способности обнаружить в собственной истории и культуре начала справедливости, уважительности и свободы, пускай зачаточные, пускай туманные, пускай ускользающие.

Что тут скажешь? Эта проблема -о том, как сохранить свою уникальность в условиях всё возрастающей плотности и всё возрастающего числа контактов, в семье ли, в профессии ли, в обществе ли, в диалоге ли с Богом -эта проблема родилась с человеком. Постмодернизм, конечно, явил нам ту культуру терпимости, согласно которой каждый человек уникален и равноправен любому другому человеку, как и любая попытка осмысления человека и его роли ничуть не лучше и не хуже другой попытки: наука -уже не застывшая истина, а всего лишь совокупность конкурирующих теорий.

В чём же тогда смысл модели «салатницы», если уже праматерь оной -постмодернистская парадигма -содержала предельно либеральный подход к человеку? Здесь, пожалуй, кроется самое интересное. Постмодернизм сегодня -это, как известно, прежде всего борьба 2 парадигм -культурного детерминизма («культура определяет ментальность») и культурного релятивизма («ментальная установка определяет культуру»). Нетрудно понять, что именно эта странная борьба всё более мешает пост-модернистам ДОСТАТОЧНО ЭНЕРГИЧНО ПОДЧЁРКИВАТЬ главное у них -эту идею о принципиальной значимости каждого человека, каждой культуры или каждого подхода.

Почему указанную борьбу мы сочли странной? Потому, что она, подчас незаметно для комбатантов, возрождает то, что, казалось, сам постмодернизм давно похоронил -редукционизм. Детерминисты сводят национальную и даже иногда индивидуальную психею к культурным стереотипам, а релятивисты сводят культуру к субъективным оценкам. Самый метод сведения, предполагающий ущербность одного из элементов системы, входит в открытое системное противоречие с духом и буквой постмодерна. Так вот, в этой борьбе неосубъективистов и неоматериалистов под маской школ постмодернизма был почти потерян лейтмотив всего движения: ничто ни к чему не сводимо, всё самоценно . Поскольку этот тезис напоминает нам не только о торжестве христианской этики, но и о теории монад Лейбница («Монада ни к чему не сводима, равна сама себе»), будет уместно вспомнить и другой его тезис. Тезис о том, что одним из критериев истинности теории является принцип не-отрицания («Теории, построенные на принципе исключения, отрицания, негации чего-либо, всегда менее достоверны»). Причём никакой принципиально новый опыт параллельных реальностей не даст теории одновременно негативной к этому миру и достоверной («Мы живём в лучшем из миров»). Почему? Потому, что в любви, как и во всём остальном, по Лейбницу, «гармония предустановлена» Богом, но может быть просто не явлена здесь и сейчас, и наша задача только в том, чтобы разгадать, культивируя в себе психотелесную чувствительность, оную гармонию в себе и в своих отношениях с другими людьми и явлениями природы. Ср.: МИМЕСИС у Платона. Это чистой воды предвосхищение философом XVIII века постулатов эры постмодернизма в искусстве и эры постпозитивизма в науке.

Поэтому, конечно же, в аспекте упомянутой выше модели «салатницы» ( когда признаётся уникальная значимость каждого человека в общности людей ), речь не идёт об отказе от идеалов постмодернизма, а, скорее уж, о развитии оных. Самая указанная реверсия к детерминизму и релятивизму в рамках постмодернистского дискурса говорит нам о том, что в каком-то смысле человечество отпрянуло от собственного дитя, не довело его до зрелости. Постмодернизм, словом, оказался едва ли не более провокативным явлением (именно не учением даже, а явлением), чем это казалось отцам-основателям. Особенно хорошо эту незаконченность, робость постмодернистского дискурса иллюстрирует указанная выше модель «салатницы». Например, пресловутая эксплуатация антиглобалистами принципа невмешательства во внутренние дела, будь то на уровне отдельного человека в гражданском и уголовном праве или на уровне взаимоотношения наций при конфликтах различного рода, когда попытки пресечь агрессию и преступления против человечности (попытки эти -превентивная военная стратегия США) трактуются причудливо как посягательства на национальное своеобразие. Воистину, ещё никогда в истории национальной и международной криминалистики угрозам совершить преступления или самим преступлениям не придавался столь безапелляционно столь респектабельный статус. Если я нарушаю свободу другого мирно сходить с ума по-своему, я отнимаю сам у себя (какое бы то ни было) право на БЕЗУСЛОВНОЕ самоопределение и самовыражение.

Модель же «салатницы» в том и состоит, что указанное условие самоограничения свобод является ЕДИНСТВЕННЫМ лимитом в реализации моих свобод, в результате чего я одновременно и остаюсь собой, и становлюсь другим (меняюсь). Это как в салате масло не перестаёт быть маслом по отношению к огурцу или помидору, и обратное верно, но даёт вкус, который едва ли дало бы без огурца и помидора, и обратное верно, не говоря уже об укропе.

Каждый из нас, на разных уровнях и в разных аспектах, а, скорее всего, как угодно, сталкивался с проблемой принятия или непринятия его личности другими. Метафора салатницы здесь: по Борхесу, «я иной и прежний», в союзе с людьми я и изменился, и остался собой. Меня «нарезали» для салата, но качественно не преобразовали, от меня не потребовали никаких жертв, кроме взаимных действий, кроме со-бытия с иными. Эта только на первый взгляд странная логика, меж тем, типично постмодернистская: не или то, или другое (против чего и восстал Лейбниц), а и то, и другое, и третье, и, если надо, до бесконечности, как салат на первое, как вечный завтрак у кролика в Зазеркалье. Любовь прекрасно иллюстрирует гармоничность и человечность такого подхода, когда ничто не отрицается, оценочные суждения избегаются, а человеку дают возможность самому разобраться в себе. Семьи потому и тогда разрушаются, что (когда) люди не только не умеют ценить и любить свободу другого, но идут даже дальше, требуя пожертвовать личной идентичностью. Меж тем, модель «салатницы» даёт шанс на союз не только людям сходным по темпераменту, характеру, речи, идеалам, но и людям различным, ТАК КАК САМЫЕ ЭТИ РАЗЛИЧИЯ СТАНУТ ПРЕДМЕТОМ ЛЮБВИ, ЗАЩИТЫ И ВНИМАНИЯ. Просто необходимо сделать так, чтобы сам вопрос о том, кому приносить жертвы и какие, в каком объёме и когда, отпал сам собой, чтобы его и без того надуманное содержание растворилось в лёгкости взаимных уступок свободных людей. Грубо говоря, когда муж думает, посмотрев на переполненное ведро, кому его выносить и когда, то проблема не лежит в плоскости ведра.

Что же стало причиной указанного выше страха перед тем, чтобы довести в постмодернизме либеральные начала до их логической завершённости? Я полагаю, что это был страх перед неопределённостью: когда, в эпоху краха идеальной науки, науки универсального объяснения, вновь был поставлен вопрос о роли последнего основания (по Лейбницу), о критерии истины, ответ, что there is no such thing , устроил немногих.

Что и говорить, едва ли не самое трудное в психологическом плане -отказаться от претензий на конечную истину, но как иначе вернуть душе покой -и как иначе отстоять гуманизм? Ведь гуманизм не разделяет; он вмещает, и вмещает всё. Как только восстанавливается претензия на истину, необходимо появляется и кто-то «неправильный», и держатели прав на истину. Отсюда и нарушается всеохватность гуманизма. И наша цель -примирение личной специфики и развития -не достигается: кому-то кто-то опять указывает на некий образец, и человек, отбракованный этим подходом, ещё более уходит в себя, ожесточается в опасении потерять себя.

Далее, после отказа от поиска конечной истины, отказ от счастья как некоего конечного состояния повлечёт счастье состояний (французское «радость жизни», «радость момента», «радость бытия») и счастье как процесс (экзистенциальное переживание счастья, счастья жить).

Отказ от идеалов, но не в качестве маяков, ориентиров или путеводных звёзд, а именно в качестве ригидных схем реализации ожиданий, повлечёт существенное сокращение фрустрации.

Не будет большим откровением узнать в этой рецептуре основные постулаты американской философии XVIII - XX веков, которая тем и интересна, что, несмотря на борьбу в ней самых разных школ, в целом реализовала суть американской идеи -идеи салата -всё важно и самоценно, ничто ничего не исключает.

Гуманистический смысл этой философии будет ясен тем более, чем яснее станет разница между отрицанием как признаком недостоверной теории (теории, построенной на исключении из неё неудобного и непривычного, по Лейбницу) и т.н. негативным критерием истины. Негативный критерий истины, напомним, пришёл к нам из религиозной философии и теологии (т.н. АПОФАТИКА в богословии): когда о чём-то неизбывном и недоступном говорят, не приписывая ему что-то, а, наоборот, указывая только, что ему точно не присуще. Не «Бог -это то-то и то-то», а «Бог -это не то, не то, не то, и т.д.». Американцы назвали это обобщённо understatement -понятие, вошедшее в самую плоть и кровь всей американской жизни -от той же философии до дизайна уборных. Это нарочито «сниженная», нарочито упрощённая, нарочито незаконченная, нарочито земная, нарочито вземлённая, если угодно, стилистика жизни, когда жизнь ставится выше любой теории о ней, а любая осторожность и умеренность в суждениях о людях и мире ценится больше любой самой напыщенной риторики и любой мыслительной избыточности. Если негативная теория сужает реальность, сводит явления к жёсткой нисходящей иерархии по степеням значимости, то негативный критерий, напротив, ничто ни к чему не сводит, а единственное, что он отрицает, так это право кого бы то ни было на абсолютную истину. Преодоление прошлого, преодоление рабства перед прошлым (на что шанс и давала с XVII века эмигрантам Америка), это и была per se наша модель салатницы. Никто не просил ни у кого отринуть весь свой прошлый опыт, национальный ли, личный ли, во имя химерических фантомов будущего, но опыт и переставал быть универсальным оправданием человеческих слабостей. Ссылки на прошлое как оправдание личностной и социальной импотенции, мягко говоря, не поощрялись. Если твоё прошлое так ценно для тебя, ужель оно не содержит видов на будущее? На этих трёх основах -культуры understatement , самоценности личности и её права на самовыражение -и возникла Америка. Но было и ещё кое-что. Сила вещей ставилась выше силы идей, а идеи продавались только на конкурентной основе.

То, что именно КУЛЬТИВАЦИЯ НОВОГО ОПЫТА, А НЕ НОВЫХ ТЕОРИЙ, ДАЁТ НАДЕЖДУ НА ОСВОБОЖДЕНИЕ ЛИЧНОСТИ, хорошо видно на одном примере болезненном для России. Это недостаточное развитие у нас куртуазной культуры. В самом деле, при мощнейших интеллектуальных традициях апелляции к женскому началу в русской культуре (здесь и языческое отождествление России с женским началом, и христианский культ девства, и реабилитация женского начала под влиянием европейского романтизма в XIX веке) В ПРАКТИЧЕСКОМ РУСЛЕ ЖЕНЩИНА НЕ СТАНОВИЛАСЬ НИ ОБЪЕКТОМ УВАЖЕНИЯ, НИ ТЕМ БОЛЕЕ СУБЪЕКТОМ ПРАВА. В этом аспекте (как, впрочем, и во многих иных) крайне продуктивным было бы сравнение трудов 2 выдающихся современных историков США и России -Д. Х. Фишера и И.Н. Данилевского. Ср.: Fischer D . H . " Albion ' s Seed : 4 British Folkways in America ", London , Oxford , New York , " Oxford University Press ", 1989, pp . 72-153, 250-316, 475-519, 661-747; Fischer D . H . " Paul Revere ' s Ride ", London , Oxford , New York , " Oxford University Press ", 1994, pp . 3-29, 64, 78-92, 281-296; и Данилевский И. Н. «Древняя Русь глазами современников и потомков» в 2-ух томах, том 1 ( IX - XII века), М., Аспект Пресс, 2001, стр. 258-282 -только в аспекте семейной культуры. Оба успешные демифологизаторы национальных историй, оба предпринявшие титанический труд по ревизии оных в аспекте мировой истории, оба представители именно культурфилософской парадигмы в истории, они пришли к характерно полярным выводам о куртуазной культуре в США и в России. Если в истории США из 4 этнокультурных основ (пуритане, роялисты, квакеры и гэлы) только 2 (пуритане и квакеры, хотя и несколько по-разному) отличались известной мизогинией и, стало быть, недоверием ко всему сексуальному, то в истории России трудно найти среди именно этнокультурных основ её. культуру куртуазности. Причём зловещий парадокс состоит в том, что византийско-азиатская модель подавления альтернатив свела бы на «нет» означенную культуру куртуазности, буде она и существовала.

Модель «салата» из различных культурных детерминант и есть возможность прорыва для нас. Что бы ни было представлено сейчас и в прошлом в культурном балласте нации и отдельного человека, только дальнейшее расширение свобод и вариантов развития может создать здоровую конкуренцию и сбалансировать негативизм прошлых исканий. Если ошибку нельзя исключить (особенно, когда до конца ты не уверен, ошибка ли это), её надо уравновесить.

Так современники Пифагора, что высмеивали нарочитую противоречивость пифагорейских практик (мясо можно есть и нельзя, РАЦИО то выходило на первый план, то уходило в тень), не знали, что высмеивают главный принцип открытого общества, принцип совместимости несовместимого.

Или кто-то скажет, что солёные огурцы идут со сметаной и вне салата?

О глубинных психотелесных механизмах межличностного контакта подробнее см. в великолепнейшем сборнике: «Ароматы и запахи в культуре. Культура повседневности», в 2-ух томах, М., Новое Литературное Обозрение, 2003.

О синтетических либерально-консервативных моделях социального и вообще межличностного контакта см. подробнее: Фукуяма Фрэнсис «Великий разрыв», М., АСТ, 2003, стр. 11-90, 132-157, 230-265; и спец. сборник «Проблемы идентичности: человек и общество на пороге 3 тысячелетия», М., Международный Исследовательский Центр Вудро Вильсона, Институт Кеннана, 2003, 278 стр.