Написать


Другие статьи:

"With borders between sciences then professions shifting and blurring, is professionalism at risk?"

"Профи на распутье: как цивилизация гаджетов, холизм современной науки и буддистская теория познания меняют наши взгляды на природу профессии"?

см. в pdf или в html

 

КНИГА «Ангелы на чипах и демоны былого» (антропология святости в современном мире)

см. в pdf или в html

 

"Музыкальная картина мира в творчестве Джона Зорна и чувственно - смысловые корреляты звука"

см в pdf или в html

 

«Пролегомены тихой революции». Марианская впадина мифа: сон. ЧИТАТЬ БОЛЬШE (в PDF)

« И салат на первое. » ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ (в PDF)

За брусничным чаем у Кольриджа" (Conservatism versus Liberalism?) ЧИТАТЬ В PDF

«Белый Квадрат. Акварель по сырому». Человеческий холос, биоэнергетика, гендер и культура христианского стоицизма. ЧИТАТЬ В PDF

 

Суфии в Африке.

Судьба мусульманских мистиков в Африке: как открылась им природа Любви?

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

«Letting oneself go*» Раскрепощение индивидуального сознания: love English first .

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

"The victory of BUSHISM, or why I dislike intelligentsia".

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

«Страх».

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ

 

"Не одинокий Бог".

ЧИТАТЬ БОЛЬШЕ



Максим Миранский

«Letting oneself go*».

Москва, 11 февраля 2004 года.

«Letting oneself go*».

 Максим Миранский,

Москва, Химки, 11 февраля 2004 года.

Раскрепощение индивидуального сознания: love English first .

 

To my Igor & Veronica

Whose union

Always drives me mad.

 Эпиграф 1: «Каждый порядочный русский должен быть хоть немного западником».

 Константин Леонтьев,

Русский писатель, критик и публицист XIX века,

Лидер поздних славянофилов.

 Эпиграф 2: «Парадоксально, но чем более претенциозными и абстрактными становятся трактовки естественных прав человека, тем больше вероятность, что, в конце концов, все эти свободы будут попраны».

 Маргарет Тэтчер.

 Эпиграф 3: «Абстрактное совершенство естественных прав и свобод человека есть прямой путь к их практическому поражению».

 Эдмунд Бёрк,

Английский политик, публицист и философ XVIII века, один из отцов-основателей британского консерватизма.

 

 AS FOR LETTING ONESELF GO...

 */ * -я обязан названием работы моему шотландскому другу и корреспонденту Ангусу МакДональду: letting oneself go -«позволить себе свободу, позволить себе вытолкнуть себя за собственные границы, позволить себе быть собой до конца» (англ. неперев.).

 

Одно из самых сильных культурных потрясений в моей жизни произошло тогда, когда я узнал, что в английском языке, если хочешь сказать «понимаю», можно сказать «реализую», и тебя поймут. Будучи подростком, я никак не мог взять в толк, почему этот факт меня не отпускает. Я долго мучался, так, что даже полюбил самый ненавистный предмет в школе после математики -английский язык.

Вы заметили, что в школе преподавателей иностранных языков без рефлексии называют «немцами», «англичанками», «французами», «испанками» и т.д.? Едва ли это случайно. Дети улавливают некое сходство в психологическом впечатлении от языка и в рисунке поведения преподавателя. Почему это так? Почему, вольно или невольно, люди, которые учат или преподают иностранный язык, допускают в себя нечто, что переворачивает их и что входит в плоть и кровь их ментальности? Что меняет их?

Есть 2 способа изучения иностранного языка. Закрытый способ -это просто попытка перекодировать значки и правила их взаимодействия одной языковой системы (родной) в значки и правила другой, когда человек, не изменяясь личностно, учится выражать свой культурный уровень иначе, чем прежде, на чужом языке. Этот последний, действительно, остаётся чужим, он так и не становится своим, ибо человек не открывается тем культурным парадигмам, которые содержит новый для него язык. Культурные стереотипы остаются нетронутыми, меняются только способы их выражения. Это констатация, попытка переподтвердить себя, тавтология самости. Открытый способ возможен при обратных условиях, когда человек открывается чуждым пока ему культуремам, делая иностранный язык психологически родственным, своим. Изучение языка выходит на горизонт глобального процесса перестройки личности. Я не просто учу язык, я живу вместе с ним, в нём, им. Язык -это, как доказала нам новейшая психолингвистика, функция культуры; но, с другой стороны, как доказано самой практикой новейшей лингвальной поэзии (Марина Цветаева, Иосиф Бродский, Вера Павлова), обратное верно, то есть, культура есть функция языка. Иначе говоря, не только история национальной культуры, преломляясь на уровне социальных групп и на уровне индивидуального сознания, кристаллизуется в виде языковых структур и категорий, но и сам язык, будучи и продуктом общечеловеческой логики, и продуктом культуры, структурирует сознание определённым образом. Поэтому открытый способ изучения иностранного языка маркирует мистику преображения человека. Как только он допускает в своё «Я» культурные достижения иной цивилизации, пускай пока в виде тайнописи языковых символов, он выталкивает себя за грани этого «Я». Возникает конкуренция образов и символов межу 2 языками, и сознание структурируется уже на ЕЁ началах. Причём не так важно, происходит ли это осознанно в какой-то мере (скажем, иностранный язык изучается культурологом) или нет (скажем, иностранный язык изучается человеком, который просто не боится меняться, допуская первичный хаос перед выходом на новый уровень своего развития). Так или иначе, иностранный язык начинает, как сказали бы англичане или американцы, работать: сходные с родным языком категории и способы их выражения укореняют иностранный язык в сознании, снимая психологические барьеры, и тогда отличия из разряда пугающих вызовов переходят в разряд доступных тебе альтернатив понимания мира и человека.

Традиционному изучению иностранного языка здесь заступает, по сути, изучение культуры его выражения и породившей его культуры. Тогда и проблема выбора языка в школе упрощается настолько, насколько это вообще можно себе вообразить: стоит только оглянуться и признать факт этой тихой, бескровной и всем выгодной победы, победы. английского языка. Если раньше выявленный тестами диссонанс психологических черт школьника и психологии английского языка как будто указывал на необходимость выбора немецкого или итальянского языка, то теперь, не отрицая оную, он говорит о необходимости учить английский. Почему? Потому, что не факт, что диссонанс этот не есть душевный дискомфорт, вызванный не столько неприятием самого языка, сколько неприятием тех ценностей, что стоят за ним. Но почему, далее, эти ценности настолько важны, что ребёнку следует рекомендовать английский язык безотносительно к первичному отторжению оного? Вот почему.

 

В самом деле, чем древнее стереотип, который мешает человеку сотворить для себя и близких достойную жизнь в атмосфере свободного творчества и восторженной терпимости (как, скажем, мешает это сделать патриархальное сознание в условиях глобализации), тем глубже в психике этот стереотип залегает. Но и тем больше вероятность найти противоядие в системах, осознаваемых нами лишь частично. Язык -наилучший кандидат: он и культурно окрашен, и уходит корнями в подсознание, в первую сигнальную систему, если угодно. Но почему же, всё-таки, бутылочку с этим противоядием надлежит искать непременно на берегах Миссисипи, Гудзона или Темзы?

 

Стало хорошим тоном в лингвистике наших дней иронически и высокомерно отзываться о качественном подходе к языкам, столь характерном для XVIII века. Фактически, подход этот держался до середины XIX века, до эпохи структурной лингвистики, которая, однако, дойдя до тупикового формализма Ноама Хомского, уступила к 1950-м годам интегральной психолингвистике. Эта последняя и реабилитировала лингвистов поры классицизма и романтизма, заметив под шелухой косточку плода. Проблема качественных оценок, не будучи, конечно же, фантомной, тем не менее, скрадывает некоторые преимущества пионерского языкознания. Напомним, что в то время теоретики самых разных школ (Вольтер, Дидро, Ломоносов, Лейбниц, Вильгельм Гумбольдт, Якоб Гримм, Август Шлегель) сошлись на том, что в каждом языке в снятом виде заключена «душа народа». Отсюда не только ставшие ныне почти шаблонами романтические определения немцев, англичан, французов, испанцев, русских и т.д. Отсюда и многочисленные классификации языков, где главными критериями были их качественные оценки: при всей наивности некоторых оценок (когда народы уподоблялись организмам и индивидуумам), сермяжная правда состояла в том, что пионеры языкознания довольно чутко ощутили, как ментальность находит своё выражение в языковых структурах. Не обладая аппаратом современной науки, не располагая её методологическим арсеналом, они упрощали эту связь, лишая её неизбежной нелинейности и неизбежных медиаторов. Некоторые шли ещё дальше, пытаясь разграничить языки на зрелые и незрелые, и призрак больной души XX века уже отбрасывал свои длинные тени. Но ничто из этого не помешало им усмотреть главное: разные народы по совокупности разных причин востребуют по-разному разные образы и мотивы, чтобы потом также по-разному воплотить оные в социальном бытии своём. Далее вся эта амальгама архетипов и способов жить находит своё отражение в языках, по особенностям коих и можно заключать к их психологическим причинам. Но тогда было бы интересно понять, как феномен мирового статуса английского языка может быть эксплицирован с этих позиций? Иначе говоря, ЧТО, КАКИЕ ИМЕННО ЦЕННОСТИ АНГЛОЯЗЫЧНОГО МИРА, будучи претворены в этом языке, в известной мере обусловили его ВСЕМИРНОЕ бытование? Ведь тогда, как я уже писал выше, самая значимость изучения английского языка, прямо сказать, переворачивается: одно дело, выбрать для изучения этот язык неосознанно, в силу некоего психологического к нему притяжения, или просто сознательно выбрать его, но в надежде, что тебе именно его легче всего будет изучить. Это констатация и углубление самости. Совсем другое дело: выбрать его ВОПРЕКИ СВОИМ ПЕРВОНАЧАЛЬНО НЕГАТИВНЫМ ЭМОЦИЯМ, ЧТОБЫ С ЕГО ПОМОЩЬЮ СТАТЬ ИНЫМ. Это расширение самости. Но если иным, то каким, всё же?

 

Как это часто бывает в ситуации экспертного спора, подсказки и намёки приходят от аналитиков третьей стороны. Баронесса Маргарет Тэтчер, известная как один из самых энергичных и вдумчивых протагонистов атлантизма, обращается к психологическим установкам английского языка в своём последнем труде «Искусство управления государством: стратегии для изменяющегося мира» ( L ., N . Y ., Harper & Collins , 2002). Она -как всегда с беспощадной ясностью острейшего из аргументов -пишет о роли английского языка для объединения Европы не на патерналистских, а на консервативно-либеральных началах (свободного рынка и демократии). Причём Баронесса , как истинный аналитик , далека от мысли , что изучение английского языка необходимо повлечёт столь желанную цель : «It is a commonplace, but it is all too frequently ignored, that the European Union nations are extraordinarily deeply divided by language -no fewer than 12 main languages are widely spoken amongst the present members. Even those educated elites, which speak foreign languages with reasonable facility, may well be a long way from sharing the thought patterns of native speakers of those languages ( выделение моё - М . М .). And it is still the case that for the great majority of Europe's population, "home" is to be described in national, or local, not Continental terms ( приводится ссылка на релевантное статистическое исследование - М . М .) " (p. 342).

 

Однако : «Of course, in time Europeans may all, in any case, speak English (I only half jest.) (Приводится научная статистика в подтверждение довода -М.М.) If that happens, it might be possible to consider seriously trying to make democracy work at a pan-European level ( выделение моё - М . М .). But for the present, and indeed for the foreseeable future, the more decisions, which are made at a supra-national rather than a national level, the more remote & thus the less democratic Europe will be" (p. 343).

 

Почему именно английский?

В качестве доказательной базы составим аннотированный перечень исторических корреляций между ценностями атлантизма, с одной стороны, и системами английского языка, с другой стороны, показав, ЧТО ИМЕННО МОЖЕТ ПРОНИКНУТЬ В МЕНТАЛЬНОСТЬ ИНДИВИДУУМА, КОГДА ОН ИЛИ ОНА ОТКРОЕТСЯ ВЫЗОВАМ АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА?

 

•  Эмпирическая установка и орфография и идиоматика.

  • Широко известно, что одной из основных и самых болезненных проблем при изучении английского языка -наряду с мистикой английских предлогов и глагольной грамматикой (о чём ниже) -является проблема исторического лага между графикой и фонетикой. Берёмся утверждать, тем не менее, что проблема эта (как, впрочем, и 2 остальные), несмотря на всю объективность своего генезиса, является скорее порождением методологических ошибок в преподавании, чем Дамокловым мечом новичка. В самом деле, как раз объективность её генезиса и заставляет нас подумать о том, что её надо не преодолевать, а, как ни странно на первый взгляд, принять, ибо причины, её обусловившие, послужат к обогащению личности. Да, мы знаем, что исторический лаг между графикой и фонетикой обусловлен тем, что английское правописание сложилось в период с XIV века по XVIII век и с тех пор системно не изменялось (английский консерватизм), а произношение соответствует стандартам XXI века. Иван Тургенев написал однажды, что английский консерватизм, который обычно воспринимается как признак какой-то особой холодности англичан, на самом деле свидетельствует как раз об обратном, о том, что они люди невероятной душевной теплоты. На чём основан этот парадокс? Ответ на этот вопрос даёт, например, история философии англоязычного мира и история английского и американского права как история английского и американского правосознания. Философия англоязычного мира отличается, что крайне интересно отметить, не только от философских школ евразийского пространства, но и от собственно европейских (континентальных) школ. Причём, при таком контрасте, как ни странно, самое трудное, это как раз сказать, в чём именно эти отличия состоят. И вот почему. Философия атлантизма (так её назовём) заключена, внимание, в стремлении свести философию к минимуму. Какой бы ракурс вы не взяли (пространственный ли, по регионам, временной ли, по периодам, психологический ли, по персоналиям), вы увидите, конечно же, универсальную триаду материалистов, идеалистов и субъективистов по всему спектру, но всех будет объединять недоверие к абстрактным ценностям и, наоборот, доверие к опыту и традициям. Так, Ленин заметил Герберту Уэллсу во время 1 визита фантаста в Советскую Россию, что Англия обречена, даже если вокруг мировая революция преуспеет: в Англии даже марксисты настолько буржуа, что её строй пребудет вечно. Надо отдать должное ленинской проницательности. Недаром всех английских философов за немногими исключениями монографии, учебники и хрестоматии по философии числят по разделу эмпириков. Школы и предпочтения могли меняться, но что оставалось неизменным, так это нежелание сводить человеческое бытование к жёстким умственным схемам. В центре многих других школ философии стояли идеи или, ещё хуже, идея; в центре философии англоязычного мира стоит человеческая жизнь. Вот что имел в виду Иван Тургенев, говоря об особой сердечности англичан. Реабилитация бытия от оценок человеческого сознания, культура отношения к факту, примат опыта самоощущений над любым видом теоретического знания о мире, примат личности и её свобод -вот причины английского гуманизма. Английские философы не спорили о том, как перестроить мир, потому что они не мечтали его перестроить. Они мечтали не положить человека на прокрустово ложе идеала, а так расширить социальную практику, чтобы она вместила максимально возможное разнообразие личных преференций. Не Диккенс, а Гладстон стал их Гоголем. Если у этих философов и был идеал, то это был идеал достойной жизни маленького человека, «который не является бременем ни для себя, ни для окружающих» (Маргарет Тэтчер). Позднее в Америке это и назовут культурой understatement . Позднее в Америке ни один из 4 её английских по происхождению этнокультурных субстратов не будет враждовать ни с каким другим почти исключительно по этому вопросу: все ставили силу вещей выше силы идей. См .: Fischer David H. "Albion's Seed: 4 British Folkways in America", Oxford, L., N.Y., 1989, pp. 808-877. Даже когда в истории философии англоязычного мира наблюдались крайности эмпиризма (позитивизм в Англии и функционализм в США), то они всё равно выражали не столько доктринёрство, сколько озабоченность своих творцов ростом идеологии. Средневековые философы Англии (такие, как Roger Bacon , Anselm , Ockham ) отдавали предпочтение онтологии и праксеологии и не топили личность человека в болоте ригоризма и схоластики. Ренессансные философы Англии (такие, как Francis Bacon ) выступили провозвестниками научной эры, эры научного метода, универсальность которого ниспровергла претензии отдельных религий на абсолютное знание. Социально весьма бурный для Англии XVII век стал поистине (и характерно) переломным для её философии. Он вывел на авансцену уже мировой философии целую плеяду английских философов, британских эмпириков: Herbert of Cherbury , Locke , Berkeley (ибо даже он был им!), Cudworth , Hobbes . В Англии идеалисты были эмпириками (что предохраняло понимание совести от растворения в холодных абстракциях), а эмпирики -идеалистами (что предохраняло эмпиризм от вырождения в материализм, эту репрессию духа личности). Именно эти мыслители заложили основы того, что позднее станет современной философией англоязычного мира: теория общественного договора, теория естественного права, принцип скептического разума, экзистенциальное измерение метафизики, и, наконец, главное у них -социальное бытование личности и экономические свободы оной как критерии применимости всякой философии.

XVIII век пошёл в Англии и США ещё дальше в том же направлении: англоязычная философия, и без того к тому времени отрезвлённая научными революциями, становилась всё более политической, всё более соразмерной человеку. Самая религия воспринималась и трактовалась как опыт расширения реальности, и только способность к такому расширению инспирировалась Богом. Даже центральный тезис всей английской философии, который обычно привлекается чуть ли не для доказательства её наивности, а именно критика теории врождённых идей, стала в этом веке ясна как критика. дуализма: зло не абсолютно, оно -лишь побочный продукт нашей неверной интерпретации мира. Даже в религиозной жизни тех лет наметился эквивалентный сдвиг: методисты стояли у истоков возрождения раннехристианских споров о первородном грехе (пелагианство). Освобождая Бога, онтос и человеческую природу от ответственности за наши ошибки, английские философы целиком имплантировали её в ткань субъективных решений. Это была самая авантюрная провокация в истории человечества: будучи, мягко говоря, растеряны в условиях внутреннего запрета на поиск ведьм, люди начинали учиться свободе. Критика врождённых идей, с поправками Графа Шэфтсбери о доверии инстинктам (комплекс проблем «совесть и инстинкты») и о естественной потребности человека в социальных интеракциях, лишалась локковской прямолинейности. Неслучайно же, что именно Граф Шэфтсбери впервые ввёл в философский дискурс Нового Времени топос юмора и топос природы оптимизма. Подобная трансформация критики врождённых идей позволила Адаму Смиту сделать, что называется, последний смелый шаг на этом пути прагматизации философии: возникла первая теория капиталистических отношений. Работы (в XVIII веке!) Mary Wollstonecraft дали первые ростки женского движения: впрочем, и суфражизм, и феминизм возникают через 100 лет тоже в Англии.

Распределение эпонимов было таковым.

XIX век ознаменован прежде всего революцией романтиков, причём Англия не была исключением: скорее наоборот. Романтики окончательно устремили Европу по пути индивидуализма, светского общества и принятия персонального измерения мистики (синтез первых двух тезисов). Отсюда тот факт, что принцип конкуренции школ, как принцип мягкого отказа от претензий на абсолютную истину, вошёл в философию раньше, чем в науку. Происходила как бы последовательная релятивизация знания (вплоть до возрождения агностиков), которая шла тем труднее, чем менее индивидуальным и, стало быть, более универсальным оно было. Вот почему сначала появились реформаты, потом Юм и Кант, и только потом Бор и Кун. Конкурентная культура породила коллапс фанатизма, религиозного ли, философского ли, научного ли. Но англоязычный мир, в силу как раз эмпирической доминанты его философии, СМОГ УРАВНОВЕСИТЬ скепсис доверием к миру (так, шотландская философия здравого смысла держалась меньше, чем её основная идея об интуитивном схватывании опыта). Весьма характерной для релятивизации знаний была экуменическая эволюция религий. Её открыли те же философы. Если по существу, то она предугадывала глобализацию XXI века, когда религии по векторам своим стали всё более стягиваться, что ли, и конвергенция эта отдаляла их от национального начала и делала терпимее. Ещё точнее (и это тоже открытие романтиков!), внутри национального начала, то есть, не теряя идентичности, религии учились искать общечеловеческое. Неслучайно при этом, что именно торговля и искусство стали локомотивами процесса. Они не требовали жертвоприношений в виде национального содержания жизни, а предлагали только большую гибкость в ФОРМЕ межчеловеческого контакта, и только либеральные философы знали, но хранили в тайне, к чему это приведёт. Ведь МЕТОД -это ФОРМА знания о мире. Измените форму, измените и метод, но уже относительно безболезненно, почти незаметно для субъекта. Изменяя же МЕТОД (отношение к миру, вопрос «как?»), вы изменяете и мир, хотя бы потому, что мир дан нам только в восприятии, а не как чистый объект. Сиречь то самое, доселе нетронутое, содержание (вопрос «что?»), которое будет дано вам отныне в ФОРМЕ (вопрос «какое?»). Язык здесь очень иллюстративен: существительное (содержание, объект) не сводимо к совокупной своей характеристике (к характеризующим его прилагательным). С другой стороны, уже попытка познать существительное (приложить МЕТОД) влечёт выделение разных ФОРМ его (прилагательных). Без ФОРМ, вне ФОРМ объект не дан нам как предмет, как нечто познанное (пускай частично), следовательно, операциональное. Вот почему потуги апологетов национальной религиозности смехотворны: только проклинаемая ими поверхностность глобальной культуры (доминация ФОРМ) способна вывести то, что так им, якобы, дорого, из тьмы на свет. Иначе национальная самобытность так и останется вещью в себе, потеряется для нас. Отмена рабства в США и в Империи символизировала апофеоз на этом пути, на пути прагматизации англоязычной философии, изначально социальной ещё с эпохи кельтских монастырей.

И распределение эпонимов говорило само за себя.

В XX веке эмпирическая установка англо-американской философии достигла своего апогея в американской философии прагматизма. Прагматизм вырос частично из учения Иеремии Бентама (утилитаризма), частично из аккумуляции культурного наследия индейских цивилизаций с их установкой на святость земного, частично из христианского стоицизма XIX века. Прагматизм окончательно укрепил носителей англоязычного сознания в их вере в человека, ВЗЯТОГО В ЦЕЛОМ, БЕЗ ХАНЖЕСТВА, в толерантность светского государства и в тотальность Святого Духа (святость бытия). В высшей степени характерно, что в эру прагматизма в Англии, США и Канаде работали и крупные метафизики, и крупные богословы, и крупные науковеды. Одно не отменяло другое: вопреки анафеме позитивистов, метафизика не умерла, но, будучи пропущена сквозь сито прагматизма, обрела не заоблачно подавляющий, а соразмерный человеку статус. Американцы научили нас смотреть на небо, не теряя чувство собственного достоинства. Более того -и это также крайне характерно -в эру прагматизма аналитики отметили значительное внимание философов к культуре метода (в отсутствие для нашего сознания чистого факта культура факта породила культуру метода) и, что для нас здесь особенно важно, к психологии семантических структур языка (культура метода заставила вспомнить о нашем, так сказать, главном методе).

Это были имена-эпонимы.

  • 20TH CENTURY AND CONTEMPORARY PHILOSOPHY

•  Pragmatism: Dewey , Mead , Peirce , James , Addams

•  Metaphysics, Theology and Epistemology: Lonergan , Davidson , C.S. Lewis

•  Logic: Russell & Whitehead

•  Political Philosophy: Berlin, Popper, Hayek, Michael Novak

The Internet Encyclopedia of PhilosophyЭто был минимализм мысли. Но был и минимализм права. Это был феномен не менее примечательный, так как даже американские конституционалисты предусмотрительно отказались абсолютизировать конституционализм, предпочтя исполненное противоречий и архаизмов прецедентное и общее право. В чём здесь был смысл? В XVIII веке разве что ленивый не смеялся над корпусом британских законов и ставшим хрестоматийным образом британского сутяги: кумулятивность права превратила корпус в громоздкий тяжеловесный конгломерат средневековых прецедентов и противоречивых биллей, которые, казалось, чеканились на монетном дворе на перегонки с пенсами. Даже самый термин «конституция» употребляется британцами до сих пор не в привычном для нас смысле, а как обозначение духа закона в целом, объемлющего это бесконечное море законов, биллей и поправок. Создавалось странное лишь на первый взгляд впечатление, что англичане (а потом американцы) избегают, сколько возможно, во-первых, любых законодательных и даже законоведческих абстракций; а во-вторых, любого идеологического радикализма в праве. Пока в революционной, а потом императорской Франции пытались легитимировать социальные потрясения, английские правоведы и законники стремились легитимировать права личности вне зависимости от формы власти. Для юриспруденции англоязычного мира, таким образом, противоречивость и самая сложность британского права отражали попытку пресечь его эксплуатацию идеологами, а его практичность и приближённость к обывателю -НЕОБХОДИМОСТЬ КУЛЬТИВАЦИИ ПРАВА КАК КУЛЬТУРНОЙ ПАРАДИГМЫ. В этой точке право возвращалось к философии, ещё точнее -к философии истории: демократия начинается не с деклараций демократии, а с долгого и болезненного процесса культивации и защиты личных свобод и с уважения к меньшинствам. Демократический УКЛАД значил для английского законника больше демократической риторики, пускай самой искренней. Так вот, традиционализм английской орфографии есть функция традиционализма культурного, гуманистический смысл которого я указал. Из пустого начётничества изучение орфографии преобразуется в задачу личного роста. То, что раньше, при закрытом подходе, казалось избыточной, раздражающей архаикой, на деле оказывается языковым маркёром принципа консервации деяний и ценностей, что укореняют человечность демократии намного глубже, чем любые святые гипотезы и благие идеи. В этом фундаментальное отличие не только западной модели от азиатско-византийского проекта, но и англо-американской модели от континентальной европейской модели, восходящей к классическому рационализму. Этот последний, хотя и отличается довольно существенно от азиатско-византийского проекта подавления альтернатив и личных свобод, тем не менее, слишком (от Декарта до Гегеля) недоверчив к экзистенциальным свободам индивидуума и роли приватного опыта, и, напротив, слишком доверчив к роли теоретического знания, государства и его аппарата. Пока европейцы контролируют и распределяют, англоязычный мир доверяет и освобождает, только доверяет он культивации демократического опыта, а освобождает личность, дабы та обрела оный. Ниже мы увидим, что строгость и некая тяжеловесность орфографии (увы, адекватная, ибо она адекватна исторической логике этого языка, его основной логике) более чем компенсируется более чем либеральными правилами в других разделах языка, так, что гармония строгости и гибкости не страдает. Здесь не место углубляться в историю реформ английской орфографии: те из них, которые не состоялись, крайне многочисленны и приурочены преимущественно к XVIII - XX векам (точнее сказать: и растянуты минимум на это время). Реформы эти являют собой большой контраст с реформами грамматики: последние произошли в большинстве своём ДО XVIII века, И УПРОЩЕНИЕ ГРАММАТИЧЕСКОГО СТРОЯ БЫЛО БЕСПРЕЦЕДЕНТНО ЗНАЧИТЕЛЬНЫМ. Об исторической динамике взаимодействия в английском языке орфографии, лексики и синтаксиса см. в полном объёме научное наследие таких лидеров неформальной лингвистики и мировой англистики, как Давид Кристал, В. Д. Аракин и А. И. Смирницкий. Так и явно эмпирический, ещё точнее -эмпирико-технический, характер английской идиоматики. отсылает нас к сходному комплексу проблем и трактовок. Новая генерация словарей, которые соотносят культурогенез атлантизма и генезис английского языка («АМЕРИКАНА», « Culture & Language " of LONGMAN ), позволила подвести обширнейшую базу под теорию культурных детерминант этого языка. В результате стало понятно, что предельно неабстрактный характер метафорического ряда английской идиоматики (аналогии с бытом, техническими приспособлениями и т.п.) говорит не о неспособности к предельному абстрагированию, а о недоверии к оному. Говорит о недоверии к тем степеням абстракции, за которыми теряется личность, личность в быту, личность в чувствах, личность в мелочах. Получается, что в английском символизме между означающим, означаемым и денотатом, акценты заметно смещены в пользу последнего: англоязычное сознание остро ощущает гуманную сущность ПРЕДМЕТНОСТИ в любом дискурсе.

 

•  Индивидуальная свобода и пунктуация.

 

Отсутствие жёсткости в применении и без того минимальных правил английской пунктуации отсылает нас к такой наиважнейшей культуреме, как индивидуальная свобода, сиречь экзистенциальное её измерение. Снова одна из фундаментальных ценностей атлантизма представлена в английском языке в снятом виде, а именно в виде индивидуального, авторского, личного, субъективного часто выбора знаков препинания и обязательности или необязательности оных. У одного из крупнейших лингвистов XX века, профессора Давида Кристала, можно найти аккуратнейшую сводку данных о том, как этапность возникновения знаков препинания в истории английского языка отражала те или иные значимые периоды в истории его носителей, сиречь сдвиги в восприятии англичанами себя и мира. См . его «The Cambridge Encyclopaedia of English Language", Cambridge, Cambridge University Press, 1995, pp. 203, 278-283. Почему, например, знак восклицания возникает именно в 14 веке (рост экстатических школ английского мистицизма и Столетняя Война), а знак вопроса в 8 веке (протогосударственность), а точка с запятой и двоеточие в 15 веке (первые английские реформаты и гражданская война Роз)? И т.д. Потребности выражались в знаках.

 

•  Самореализация и синтаксическая гибкость.

 

Синтаксическая гибкость английского языка манифестируется в виде относительно свободного порядка слов, который, предсказуемо, тем свободнее, чем выше литературная и психологическая зрелость текста. Эта закономерность и помогает связать гибкий синтаксис, с одной стороны, и самореализацию как осуществление индивидуальных свобод, с другой стороны: человек, вызревая личностно, востребует различные степени свобод текста и, тем самым, самореализуется в творческом умении не потерять общую логику повествования.

•  Экономическая парадигма и глагольная грамматика.

 

Английские глагольные формы и правила их модификации и дифференциации настолько разнообразны и тонки, что говорят сами за себя: категория действия (деятельности, активности) настолько важна для англоязычного мира, что это потребовало целой системы средств выразительности. Надо ли говорить, почему этнокультура, не только в аспекте богословия убеждённая, что профессиональный труд есть средство спасения души, а отнюдь не Божье наказание, но и располагающая целым аппаратом тончайших глагольных форм для изъяснения на предмет оных убеждений, стала и пионером фритреда (свободной торговли), и пионером современного капитализма вообще. Английский капитализм, далее, самый, так сказать, капиталистический, если сравнить его с более патерналистскими моделями Франции, германоязычного мира и Скандинавии. Глагол выступает символом британо-американской этики прагматизма. Развёрнутый сравнительный анализ британо-американского и всякого прочего капитализма и о методологии применимости первого в разных регионах мира см.: Baroness Thatcher , Margaret H . " The Downing Street Years ", L ., N . Y ., Harper & Collins , 1993, pp . 7, 94, 322, 544, 554-555, 693, 707, 720, 731-734, 736, 739, 766, 782. Idem: Baroness Thatcher "The Path to Power", L., N.Y., Harper & Collins, 1995, pp. 565-601. Idem: Baroness Thatcher "Statecraft: strategies for a changing world", L., N.Y., Harper & Collins, 2002, pp. 19-62, 320-466.

 

•  Вторая латынь науки, компьютерная революция и лексические степени свободы (деривационные потенциалы, агглютинативные элементы и проч.).

 

Здесь опять, как обычно в истинно системных явлениях, не ясно, что обусловило что, причём, скорее всего, и то, и то верно. Вызовы современной цивилизации провоцируют язык на гибкость, но верно и то, что результатом этих провокаций является выдвижение на авансцену английского языка и смещение на периферию других языков, то есть, лексические степени свободы английского языка УЖЕ БЫЛИ более чем адекватны запросам информационной цивилизации. Так, английская деривация отличается потрясающей комбинаторностью, сиречь относительной лёгкостью продуцирования слов по моделям словообразования. Специфика языка современной науки и компьютерной экспертизы такова, что требует не только грамматической, но и лексической гибкости, причём гибкости насколько возможно предельной. Здесь мы напрямую имеем дело с огромным словообразовательным потенциалом (продуктивной силой) английских слов. Даже на уровне фонем агглютинация закладывает относительную лёгкость словообразования, в том числе в индивидуальной продукции неологизмов.

 

•  Поп-арт и гибкость системы сокращений.

 

Поп-арт бросает языку ещё один культурный вызов, вновь проверяя его на гибкость. Поп-арт не только оформляет торжествующий гуманизм (искусство поп-арта и поп-артированное искусство апеллируют равно и к обывателю, и к элите), но и являет собой некую эстетизированную доступность языка. Язык поп-арта (и в узком смысле, и в широком, как семиотика) не сведён ни к новому эсперанто, ни к языку эльфов. Система сокращений эстетизирует данный дискурс, превращая его в некую игру символов и значков диакритики, скорее, чем в игру агрессивного визионера. Недаром, культура рекламы и культура антирекламы так востребует английский язык от Новой Каледонии до Исландии, так как в этом языке система сокращений сама по себе красива, удобна и провокативна . Редукция здесь совершенно не тождественна негации культурного смысла. Поп-культура -эта не анти-культура, а культурная консистенция, разжиженная на одних этажах культуры (кафешантан) и, напротив, уплотнённая на других (т.н. элитарная культура). Более того, искусство сокращений предполагает отнюдь не сниженный язык, а виртуозное владение оным, так, что служит признаком последнего. Так, законничество англичан манифестирует себя в психологической уверенности, и правила (законы) слегка смещаются. Недаром, всё же, англичане в Европе снискали себе репутацию людей столь же строгих, сколь и странных, этакие чудаки, знающие меру, а что может быть прелестнее, разве что само чудо. К этому комплексу явлений примыкает, вне всякого сомнения, и рок культура: вот уж воистину, где ритмический рисунок английского языка, обусловленный, в том числе, и лёгкостью сложных сокращений, оказался более чем востребован. Даже в тех случаях, когда рок уходил от экспериментальной, структурной музыки (где ритм если не всё, то почти всё) и тяготел к эстраде, то, оставаясь музыкой (чувством ритма), он снова выражал себя именно на этом языке, в символах его конструктивной пластичности. Структурность требовала структурности. Те немногие примеры успешных групп из неанглоязычных стран, ничего не меняют: они пели и поют по-английски.

 

•  Вызовы постиндустриального мира и аналитический строй английского языка.

 

Аналогичная парадигма наблюдается и здесь. Конечно, может создаться впечатление, что я пытаюсь уподобить английский язык некой медузе, некому песку, некому, в предельном случае, конструктору, в котором элементы (слова) и сочленения (правила) меняются и взаимо-заменяются настолько легко, насколько это позволяет воля индивидуума. Это впечатление, однако, столь же неверно, сколь неверна и другая крайняя оценка этого языка как ригидной структуры, едва ли не целиком зависимой от жёстких правил её организации. Между тем, первая крайность в оценке противоречит логическому аппарату языка, к которому он не сводим, но без которого он и не мыслим. А вторая позиция противоречит неформализуемым аспектам языка, которые в нём, как показала история машинных переводчиков (1954-2004), превалируют. Выбраться из этого капкана можно, соотнеся аналитизм английского языка с. особой провокативностью современной демократии, кирпичики которой закладывались в Англии и США в период с начала XIII века по середину XIX века. Подобно тому, как в современной парламентской демократии закон ни отменён, ни попран, ни абсолютизирован, а, скорее, провокативен (он рамочное условие действия, а не рецепт на все случаи жизни), так и в английском языке правило ещё не тождество репрессивной меры, а, скорее, провокация индивидуума на поиск новых уровней свободы. Это и объясняет, почему степени свободы, связующие лексику и синтаксис (аналитизм), не только уравновешены элементами синтетизма, но и, главное, провоцируют человека на постоянное совершенствование в языке. Ведь чем меньше правил и чем они тоньше, тем больше иллюзия полной свободы, тем больше вероятность нарушить правила, тем точнее во избежание этого надо знать язык. По-настоящему свободны только мастера.

•  Культура understatement и специфика английского комизма.

 

Культура understatement (культура нарочито незаконченного, нарочито земного и нарочито минималистского высказывания) соотносима с языковыми коррелятами особого английского (квази-циничного) комизма в том отношении, что хронологически именно английский комизм породил культуру understatement . Исследователи ранней Америки неуклонно подчёркивают это. См .: "Encyclopaedia of Southern Culture"; by Ch. R. Wilson & W. Ferris et al., 1989, The University of Northern Carolina Press, Chapel Hill, L., 1634 pp./ under "Humor" & "Entertainment". Пресловутая неуниверсальность, якобы, английского юмора, на самом деле, миф, так как эта неуниверсальность относительно легко преодолевается на индивидуальном уровне, для человека, свободного от стереотипного мышления. Английский юмор одновременно и абстрактен, он даже фантасмагория временами (юмор чудачеств), и конкретен (юмор бытовых странностей). В этой плоскости и лежат причины того, почему он породил культуру understatement в Америке: человечность английского юмора (люди нуждаются и в нормальной жизни, и в уклонениях от неё) обусловила способность американцев смеяться практически над всем (сорт психотерапии). Это ещё один фактор, могущий вызвать первоначальное неприятие (непринятие) этого юмора: то, что для неподготовленного человека кощунство, для американцев и англичан просто недоверие к напыщенности рассудка.

 

•  Культура endurance (стойкости, решимости, продолженного усилия) и «неуклюжесть английского сослагательного наклонения» (Герберт Уэллс).

 

В самом деле, эта столь точно и с юмором определённая особенность английского языка заставляет задуматься на тему о том, что у людей, у которых категории «бы» (чрезмерная рефлексивность в ущерб бесстрашию практичности) вызывали и вызывают столь большой скепсис, других форм для сослагательного наклонения и не нашлось бы. Яркими историческими кульминациями в развитии альтернативы самоедству были: кельтохристианство в Средние Века, первые реформаты в XV веке, фритред в XVI веке, методизм и пресвитерианская этика в XVII веке, консерватизм в XVIII веке, христианский стоицизм в XIX веке, неоконсерватизм в XX веке и глобализм в XXI веке.

•  Культура диалога и лингвистическая прагматика.

 

Строгий, отточенный, ясный характер английского залога по всему спектру видовременных форм глагола корреспондирует с лингвистической прагматикой в том отношении, что несравненно легче встать на точку зрения другого и растворить преграды между субъектом и объектом речи, когда в твоём арсенале имеются чёткие и легкие к тому средства. Нечего и говорить, как благотворно всё это может сказаться на диалоговой культуре человека, без которой, в свою очередь, немыслима терпимость, эта ткань открытого и свободного общества XXI века.